Они сейчас разберутся, все поймут, отдадут альбом… Терпи, не возникай, тебе одному с ними все равно не справиться».
Разобрались действительно очень быстро. Вальяжный полистал альбом, остановился на одном из рисунков, сперва нахмурился, потом внезапно расхохотался оглушительно и как-то некрасиво, что-то шепнул охраннику и кинул на с трудом поднявшегося Бориса веселый и заинтересованный взгляд. Охранник подошел к художнику.
— Ты… это… ну… извини, промашка вышла. Тебя там зовут… Ну, в смысле, приглашают к столу. Сам дойдешь?
Борис кивнул и миролюбиво улыбнулся.
Ну вот, и нечего было бояться, все получилось, как он и предполагал. Сейчас извинятся, вернут альбом и предложат сто долларов в виде компенсации за моральный и физический ущерб, и на этом все закончится.
Но закончилось все не так. Его подвели к вальяжному, который коротким жестом дал понять человеку, сидящему рядом с ним, чтобы тот освободил место. Бориса усадили, налили ему стакан виски, тут же появилась чистая тарелка, на которую официант принялся накладывать разнообразные закуски.
Пить Борис не стал, он питал давнее и стойкое отвращение к алкоголю.
— Будем знакомы, — вальяжный протянул Борису руку, — Павел.
— Борис, — коротко представился художник.
— Давно здесь?
— Вторую неделю.
— А я уже месяц прохлаждаюсь. Хорошо тут, — Павел мечтательно улыбнулся, — море, ветерок, не жарко. И главное — жратва подходящая, рыба свежая, морепродукты всякие, фрукты, овощи. В Москве-то все или перемороженное, или парниковое, жрать невозможно, никакого вкуса.
Так что тут мне самое раздолье, и сыт — и здоров. А ты, стало быть, художник?
— Да, что-то вроде, — осторожно ответил Борис.
— Посмотрел я твои эскизы. Понравилось мне. Молодец ты, парень, в самый корень зришь, всю сущность человека наружу вытаскиваешь. И откуда у тебя такой глаз наметанный?
— Не знаю, — Кротов пожал плечами, — от природы, наверное. Просто я люблю людей, они мне интересны.
— Любишь? — брови вальяжного Павла взлетели вверх. — Да за что же их любить-то? У каждого внутри такая помойка, что аж вонь стоит.
Человек зачат в грехе и рожден в мерзости, и путь его — от пеленки зловонной до смердящего савана, так, кажется?"
"— Вроде так, — согласился Борис. — Но все равно в каждом есть что-то такое… И мне всегда интересно, что там внутри намешано.
— И что, никогда не ошибаешься?
— Откуда же мне знать, — обезоруживающе улыбнулся Кротов, — это знает только тот, чей портрет я пишу.
— Молодец, — снова одобрительно кивнул Павел, — осторожный.
