Лихие гости

— Хряпай, — сказал на прощание Ванька Петля, прежде чем закрыть дверь и запереть ее снаружи на засов, — а расковывать тебя некогда, там уже водка прокисла!

Никак не мог Данила взять в голову и уяснить: куда он попал? К варнакам-разбойничкам? Похоже, что так. Но Цезарь на разбойника никак не походил. Будто залетная птица из другого мира смотрелся он среди пестро одетых мужиков, которые подчинялись ему беспрекословно. Найти объяснений он так и не смог. Вздохнул и принялся жевать кашу, скудно приправленную конопляным маслом.

"

"На следующий день, с утра, началась у Данилы каторжная жизнь. Ванька Петля и долговязый парень, кличка у которого была не менее чудной — Колун, оба злые и похмельные, вытолкали его, едва стоящего на ногах, на работы и заставили для начала вычистить отхожее место. Чистил это место Данила, забитое за зиму под самую завязку, до позднего вечера; угорел, расковыривая добро, от нестерпимой вони и сам пропах, словно вывалялся в дерьме. Варнаки приходили на него посмотреть. Скалили зубы, давали советы, мочились здесь же, стараясь до него достать, и хохотали, надрывая глотки, когда он шарахался от них, путался в цепях кандалов, запинался и падал.

Потекли дни, похожие один на другой, как близняшки. Данила, не давая себе упасть духом, старался прислушиваться к разговорам варнаков, откладывал в памяти услышанные слова, собираясь со временем сложить их в один ряд и понять: к кому все-таки забросила его судьба, так неласково посмеявшись над ним?

Опухший глаз понемногу выправился, стал видеть, и Данила внимательно приглядывался, замечая все, что происходило вокруг.

Жизнь варнаков крутилась по обыденному кругу. Кто-то уходил на охоту, никогда не возвращаясь без добычи, кто-то занимался хозяйственными делами, кто-то, получив роздых на два-три дня, резался в карты или в кости. Почему-то больше всего варнаки любили игру в кости.

Со временем Данила пересчитал их всех — тридцать два. А чуть позднее, приглядевшись пристальней, смекнул: всех этих мужиков, крученных и верченных тяжелой и суровой жизнью, можно было смело засчитывать за сотню.

Каждый из них был штучный: один по конскому делу, другой открывал с закрытыми глазами любой замок, а третий стрелял так, что одной дробиной, забитой в патрон, не то что в глаз, а в ноздрю белке попадал. От пушнины, к слову сказать, ломились два просторных амбара, забитые под потолки.

Не походили варнаки на варнаков, на тех, которым лишь бы ограбить кого да награбленное в тот же вечер и продуванить.