Лихие гости

Из-под колес коляски полетел снег, перемешанный с грязью, в узкой щели неплотно прикрытого кожаного полога мелькнули дома, редкие прохожие, и скоро потянулась широкая равнина с редкими деревьями вдоль дороги. Мишатка глядел, не отрываясь, в узкую щель и почему-то боялся обернуться, боялся посмотреть на барыню, которая так ловко и вовремя выдернула их с Ковригой из беды. Наверное, потому брало его опасение, что никак не мог взять в голову: зачем ей, такой богатой, нищие и куда они теперь едут? Как бы хуже не было… Недолгая бродяжья жизнь уже приучила Мишатку, что доверяться чужим и незнакомым людям столь же опасно, как сдуру лезть в речку, не узнав брода.

Словно догадавшись о его опасениях, барыня осторожно погладила его по плечу и успокоила:

— Я тебе только добра хочу, мальчик… Я тебя…

Она замолчала, словно задохнулась внезапно, еще раз погладила его по плечу и убрала ладонь в черной перчатке. Мишатка, не отрывая взгляда от узкой щели, не обернулся и не посмотрел на барыню — словам, даже самым ласковым, он не верил.

А коляска катилась и катилась по ровной дороге, оставляя за собой черные, извилистые полосы; солнце, поднимаясь все выше, окрашивало белую равнину в розовый играющий цвет.

Ехали долго. Лишь к полудню увидел Мишатка аллею из старых высоких лип, а дальше, когда она кончилась, увидел огромный белый дом с круглыми колоннами и услышал негромкий голос барыни, которая с легким вздохом сказала:

— Ну вот, мальчик мой, мы и дома…"

"Быстрым движением она погладила Мишатку по голове и приказала Илье, чтобы срочно истопили баню.

Илья почесал пятерней широкую черную бороду, хмыкнул и коротко кивнул Ковриге с Мишаткой:

— Ступайте за мной.

Напарившись до звона в ушах, соскоблив и смыв с себя прикипевшую дорожную грязь, досыта наплескавшись в горячей воде, легкие и чистые, словно народились заново, Коврига и Мишатка вывалились из бани в предбанник и блаженно растянулись на широких, добела выскобленных лавках.

Дверь в предбанник широко распахнулась, и кучер Илья заслонил собой весь дверной проем. В руках он держал одежду. Бросил ее на лавку, коротко приказал:

— Одевайтесь. Рвань свою не трогайте — велено в печке сжечь.