Лихие гости

Артемий Семеныч поискал глазами икону, чтобы перекреститься, но увидел в переднем углу только густую, серую от пыли паутину. Крякнул и поздоровался.

— И вам, уважаемый, большущее здравствуйте! — весело отозвался хозяин; легко, почти невесомо, выскочил из-за стола и протянул маленькую, сморщенную ладошку, похожую на птичью лапку. — Позвольте представиться: Козелло-Зелинский, Леонид Арнольдович. С кем имею честь и по какой надобности вы прибыли?

Артемий Семеныч осторожно, даже боязливо — как бы не сломать — пожал протянутую лапку и степенно изложил:

— Из Успенки я приехал, Артемий меня кличут, по батюшке — Семеныч, а по фамильи — Клочихин.

Надобность у нас такая, господин хороший… — он помолчал, затем рассказал, что случайно нашли они на краю елани девку-иностранку, а как она там оказалась — неизвестно, и закончил: — По-русски говорить не может, только по-своему, а мы чужого языка не разумеем. Вот и просим, потому как наслышаны, что вам иные языки ведомы…

— Заба-а-вно! В нашей глухомани… А на каком языке она говорит? Итальянский, немецкий, французский, английский? — Стеклышки очков в полутьме избы задорно поблескивали, а вздыбленные волосы на голове Козелло-Зелинского шевелились, будто под ветром.

— Не скажу, не знаю — на каком она языке говорит. Вот и просим, за труды заплатим, если не дорого…

— А водочка у вас имеется?

— И водочку найдем, и закусить, чем богаты…

— Ай, славно! — Козелло-Зелинский шлепнул в ладошки, быстро переступил ножками, словно побежал на месте, и старая, растрескавшаяся половица отозвалась прерывистым скрипом.

 — Ай, как славно! Поехали!"

"Артемий Семеныч облегченно вздохнул: когда сюда добирался, готовился к долгим уговорам и побаивался, что заломит ссыльный несусветную цену, а вышло — лучше и не надо, про цену Козелло-Зелинский даже не заикнулся.

Морось после обеда исчезла, светлая полоса на небе ширилась, и в округе становилось не так сумрачно. Заметно похолодало, и Козелло-Зелинский засунул ладошки в рукава старенького кожушка, нахохлился и еще больше стал напоминать неведомую, взъерошенную птичку, зябнущую на ветру.

В Успенку приехали уже ночью, в глухой темноте. Но Артемий Семеныч, несмотря на поздний час, приказал Агафье Ивановне накрывать стол — не скупясь, как на праздник. Позвали Луизу, и она, тревожно оглядывая всех темными глазищами, осторожно присела на краешек скамейки, замерла.