Лихо ветреное

 — Ночнушку сто лет таскает, а сама валюту копит. Половину коробки уже накопила.

— Какую валюту копит? — растерялась Тамара. — Зачем валюту копит?

— Всякую валюту, — недовольно сказал Федор. — И евро, и доллары… И рублей много, почти сто тыщ. И на меня сберкнижку завела. Главное — потихоньку, ничего не сказала… И бумажку там хранит: вот столько долга Серым, вот столько — на образование для Сережи, вот столько — для девочек… Чтоб у каждой по квартире было.

Серые быстро переглянулись и схватились за руки.

— Твою мать, — сказала Тамара.

— Ни хрена себе, — сказала Елена Васильевна.

— Тихо, тихо, — сказал Серый. — Я ж ей про Сашкины деньги объяснил. Должна поверить… Ничего, постепенно как-нибудь образуется.

— Ага, образуется! — рявкнула Тамара. — Я ж когда еще говорила: девке срочно нужна медицинская помощь!

— Да не, не нужна, — авторитетно сказал Павел. Как профессионал. — Тут другое сработать может. Надо у нее помощи попросить. Мол, без тебя никак, помоги, пожалуйста… Должно сработать.

Серые опять переглянулись и разомкнули руки. Федор подумал, перестал улыбаться и кивнул. Елена Васильевна похлопала Павла по руке кастетом всех своих колец и одобрительно угукнула.

Может быть, они сразу и начали бы составлять тактические планы и разрабатывать методику, но тут из-за дома появились Сережа и Макаров, блестя мокрой кожей, тряся мокрыми волосами, пытаясь на себе хоть сколько-нибудь отжать мокрые широкие цветастые трусы и слегка клацая зубами.

Они рысили на огонь умирающего костра и на ходу шепотом кричали друг на друга, размахивая руками совершенно одинаково.

— Потом поговорим, — оглянувшись на них, сказала Тамара.

В общем-то, ничего особенного в ее словах не было — ясно же, что Сережу посвящать в их планы не стоило, Сережа все-таки еще ребенок, а Макаров и вовсе посторонний… Но Павел вдруг почувствовал себя одним из заговорщиков. Это было смешно. И одним из посвященных. Это было лестно.

И одним из своих… Из очень своих, из самых близких. Потому что все эти люди были для Зои самыми близкими на всем белом свете. И он оказался в их числе. Пусть случайно, и она об этом ничего не знала, и, может быть, совершенно этого не хотела, но так получилось, и Павел чувствовал, что в их числе он останется навсегда. Как бы там дальше ни сложилось… И это было как-то тревожно, и ожидающе-радостно, и почему-то немножко грустно — все одновременно.