Будут рассказывать сказки об отважных подпольщиках, крошивших румынских оккупантов и стойко державшихся на допросах. А о том, что отважные подпольщики буквально теряли рассудок от голода, холода и темноты, о том, что сами, по собственной инициативе шли на контакт с противником и стреляли друг другу в висок — этого никто никогда не расскажет. Потому что… кому это интересно, правда?.. Что в этом поучительного?.. Где героизм, спрашивается, и патриотизм советского человека?..
Кречетов зло рассмеялся.— Они и меня бы убрали… После провалов лета сорок второго одесские подпольщики разоружили всех, кого в начале войны прислали из Москвы.
И постепенно убирали, одного за другим… Вражда между москвичами и одесситами была с самого начала, об этом я позаботился. А поводы были пустячные. Взял кусок хлеба не вовремя — расстрел… Потом уже пошли убийства на почве нарушений психики. Тяжело все же здесь безвылазно. Особенно когда наверху румыны и… не знаешь, когда все это кончится…
— Но… не убрали ведь? — рискнул поддержать разговор Штехель.
— Не убрали, — холодно глянув на него, подтвердил Кречетов. — Как-то ночью так захотелось их взорвать к чертовой матери! Еле сдержался… А в результате — нервный срыв. Из чего вывод — не надо себя сдерживать. Старика-психиатра нашли?
Штехель ткнул ненужный факел в стену, гася его.— Пока нет. Он, скорее всего, уехал из города…
— Когда ничего не можешь сделать, убеди себя, что ничего делать и не надо, — ухмыльнулся Кречетов и прошелся по Зеркальной Фабрике, разминая затекшую спину.
— Правда, Штехель?
— Вы, я вижу, в хорошем настроении?..
— В самом поганом, — кивнул Кречетов. — Женщина моя плачет от каких-то предчувствий. Сам бы всплакнул с удовольствием, да не выходит… Ну, какие новости?
Штехель отвел глаза:— Разведчики уезжают. Около тридцати человек сегодня отбыли во Львов и Симферополь…
— Поездом?
— Так точно.
— Еще что?
— Еще что? — потер лоб Штехель. — Этого, Платова, из Киева… проверили, как вы сказали. Арестовали под видом контрразведки.
А он… всех положил.
— Сколько было человек?
— Трое… Людишки серьезные. Всех положил.
— Значит, не очень серьезные, — невнимательно обронил Кречетов, в задумчивости бродя по подземной комнате.
Он остановился в дальнем углу, куда почти не доходил свет лампочки. Штехель невольно съежился, наблюдая за высокой черной тенью, неспешно покачивавшейся на стене.
— Гладко! Слишком гладко! — донесся из угла приглушенный голос Академика.
