Незнакомец со вздохом запустил руку в ботинок:— Сейчас, сейчас… А заодно говорил, что дашь наколку, где в картишки можно перекинуться…
— У меня не играют, — непреклонно сообщил Шелыч, шевеля усами. — И угла у меня нет.
Лопоухий протянул извлеченную из ботинка помятую фотокарточку, постучал по ней пальцем:
— Вот ты… А вот Коля. Вспомнил?
Дядька без особых эмоций вгляделся в снимок:— И шо?
— Ну… еще тридцать рублей в сутки. Шелыч, откинув голову и слегка сощурясь, некоторое время изучал собеседника;
— Шпильман, значит… Тогда сорок.
— Согласен, — махнул рукой незнакомец.
— И шо? — снова поинтересовался дядька,
— А шо? — раздраженно ответил лопоухий.
— Ладно, — пожал плечами Шелыч, тяжело поднимаясь с лавочки. — Пошли.
Из-за закрытых дверей деревянного павильона доносилась грозная, величественная музыка. Потом раскатистый мужской голос с гневными интонациями произнес:
«Рихерт, Герф, Эрманнсдорф, Вайсиг, Фальк, Кох, Лангут… Слезы и горе принесли эти изверги рода человеческого белорусскому народу.
За чудовищные злодеяния, совершенные немецко-фашистскими преступниками, Военный трибунал Минского военного округа приговорил их к смертной казни через повешение… Суд советского народа свершился!.. Более ста тысяч трудящихся, присутствовавших на ипподроме, встретили приведение приговора в исполнение единодушным одобрением…»
В зале грянули аплодисменты. Один из пацанов, жадно приникнувших ушами к закрытым дверям, пояснил со знанием дела:
— Опять хронику крутят. Это про то, как в Минске немцев вешали.
И тут же послышалась веселая, жизнерадостная музыка вступления к фильму. Не найдя среди пацанов Мишку, Гоцман замрачнел окончательно. Но тут же углядел в сторонке, в тени огромного дряхлого каштана, обиженно съежившуюся фигурку в черном кительке.
— Ну шо, готов?..
Мишкины глаза радостно блеснули. Батя хоть и опоздал, но сдержал слово……Через полчаса, когда они сидели в переполненном зале и все вокруг смеялись, шептались, лузгали семечки и пили квас, а кто-то даже целовался, не смущаясь любопытных взглядов соседей, Гоцман задумчиво, совсем не в лад с тем, что показывали на экране, произнес:— Мне нравится эта женщина…
Произнес тихо и словно бы сам себе, но Мишка его услышал.
— Какая?.. Актриса, шо ли?.. — Он мотнул головой на экран, где с песней катила на велосипеде Дина Дурбин.
— Нора, — помолчав, сказал Гоцман. — Шо с утра. Карась, шмыгнув носом, деликатно пожал плечами:
— Та ничего себе… Не противная.
