— Ну… я ее видела слишком мало, чтобы рассуждать, — пожала плечами девушка. — Но для своего возраста она выглядит неплохо. Правда, такое ощущение, что она… не особенно за собой следит.
— М-да, — хмыкнул Виталий. — Железная логика всегда была вашей отличительной чертой, дорогая Антонина… Так все-таки — неплохо выглядит или не особенно за собой следит?..
— Виталик, я тебе уже говорила, что ты мне надоел? — безмятежно произнесла Тоня. Она подкрашивала губы и оттого слегка шепелявила. — Или повторить специально для непонятливых?.
.
Майор скрипнул зубами и замолчал.Гоцман неторопливо подошел к подъезду дома, где жил Кречетов, нерешительно взялся за ручку двери. И вдруг отпустил ее, полез в карман за папиросами. Закурив, закашлялся— дым нехорошо пошел по горлу… Присел на скамейку возле подъезда, но вторая затяжка пошла еще хуже, он неожиданно для себя снова разразился кашлем, только уже сухим, лающим…Из подъезда появились под ручку Кречетов и Тоня. Гоцману показалось, что уголки губ майора странно дрогнули, но он тут же умело изобразил радость на лице.
А Тоня так и вовсе сразу скуксилась.— Не смотрите на меня, Давид Маркович! Я плохо выгляжу…
— То-о-оня… — укоризненно протянул Кречетов и кивнул Давиду: — Ты ко мне?
— Да, поговорить надо.
— Давай проводим Тоню до театра, — предложил майор.
Но Тоня вырвала руку из-под локтя Виталия и с силой пихнула его к Гоцману:
— Давид Маркович, заберите его к себе. А еще лучше — посадите суток на трое! Или даже на пятнадцать!.. Я отлично сама дойду!.
. — Она поспешно отскочила на несколько шагов и, делая смешное коленце, уже издалека выкрикнула: — Целую, до новых встреч в эфире! Ваша Антонина Царько!..
Гоцман вопросительно взглянул на майора. Тот устало махнул рукой вслед артистке:
— Настраивается… Родит ребенка, и больше в театр ни ногой. А то я задушу ее когда-нибудь!
— Красивая женщина! — с какой-то наигранной интонацией произнес Давид.
— Красивая-то красивая, но сил уже больше нет… Зайдем ко мне?
— Не, пошли до управления…
— Ну, пошли…
Они шли центром Одессы, изредка замирая на перекрестках, чтобы пропустить машину.
И Давид, и Виталий чувствовали, что в воздухе между ними повисла недоговоренность, что-то невыяснено, непонято, и поэтому оба молчали, время от времени сталкиваясь натянуто-веселыми взглядами, коротко улыбаясь и тут же отворачиваясь.
.— Считай, уже осень, — наконец выдавил из себя Кречетов, кивая на пожухлые от лютой жары каштаны на перекрестке улиц Красной Армии и Греческой.
