Уже выходя на лестничную клетку, Илья услышал, как мать сказала бабке раздраженно:
– Я же просила не приставать!
В редакцию он пришел раньше всех, чего прежде не бывало. Походил по комнате, в которой стояли четыре стола – его у стены, уютный, с черной настольной лампой.
Ощущение вздрагивающей в горле тоски не проходило, хотелось громко выть, как выла бабаня на похоронах своей сестры, Бабнюры, хотелось, наконец, разбить что-то, ну, хотя бы схватить настольную лампу за лебединую шею и швырнуть в окно."
"Новая вчерашняя Наташа в нем не потускнела, а, наоборот, разгоралась все ярче и больней.
За ее статной спиной архангеловыми крылами вздымались листы ватмана с чертежами особой важности. Подобно Рафаэлевой мадонне, на руках она несла защищенную кандидатскую, а где-то внизу, на пышных ватных облаках, бегали двое пацанов – один маленький и смутный, другой постарше, лет восьми, в красной курточке.
Илья не заметил, как задремал, сидя за столом, свесив голову на руки. Разбудила его практикантка Леночка, невинное дитя, которая не заходила обычно в двери, а брала их штурмом, начиная разбег со двора.
– Илю-у-ушка! – закричало невинное дитя, влетев в комнату и наткнувшись на спящего Илью. – Ты что, ночевал здесь?! Ты что, заболел? Ты что – пьяный?!
Илья вздрогнул, отодрал от стола пудовую голову и бессмысленно уставился на Леночку, пытаясь понять, где он, откуда здесь взялся и кто это кричит перед ним, округлив в ужасе нарисованные глазки. И вдруг все вспомнил – вчерашний день, и бессонную ночь, и Наташу с мальчиком; тихо вздрагивающая в горле тоска тяжелой волной ударила ему в грудь, и он сухо и напряженно сказал практикантке:
– Послушайте, Лена, а ведь я, между прочим, на пятнадцать лет старше вас.
Извольте говорить мне «вы», нравится вам это или не нравится, – и, не глядя на остолбеневшую Леночку, вышел из комнаты, потирая ладонями помятое лицо. Сегодня он казался себе очень постаревшим и, проходя мимо облупленного трюмо в вестибюле, подумал: «У меня лицо какое-то… поношенное».
Он не знал, куда деть себя до конца дня, а потом – куда деть себя до утра, и опять до конца дня, и до конца жизни. Перейдя через дорогу, вошел в кафе, заказал две рюмки коньяку, выпил, не присаживаясь, и вышел.
«Девочку зачем-то обидел… – подумал он. – Девочка тебе виновата, шеф, тоже мне…»
До часу дня он еще дважды забегал в это кафе и к сдаче очередного номера «Вечерки» был уже на приличном взводе.
В три часа сел в трамвай и поехал к Егору на работу.
