– Вот, слушай, – тихо проговорил я в эту морду, – скажи спасибо жене, я тебя сейчас не заберу. Но учти, еще один такой дебош, и я тебя засажу года на три. Понял?
Он смотрел мимо меня, в потолок. Облизнул толстые губы и проговорил весело:
– Жоржик! Все понял!
Я тряхнул его еще разок и зачем-то грозно повторил:
– Вот учти!
Катя провожала нас в коридоре, всхлипывая и бормоча:
– Спасибо, товарищ милиционер. Он теперь будет спать, он – все, отбуянил…
– Катя, Катя, – буркнул я. Можно было сказать, что она враг себе, ему, своим детям, но я промолчал.
Она стояла заплаканная, с кровоподтеком на лице, в тонком старом халате, что едва застегивался на животе, и – черт знает что! – выглядела счастливой.
– Он вообще-то хороший, – торопливо объясняла она. – Это он иногда, когда выпьет. А я уже знаю, я верхнюю полку в кладовке держу пустой, и мы, если что, туда с Сереженькой прячемся. А он поищет-поищет и засыпает. Никогда не догадывается кладовку открыть…
Мы ехали назад, в дежурку, и я думал о том, что мне и вправду нужно уходить.
Вот Григорий наверняка забрал бы этого мерзавца. А я – сопляк и рохля. Она, эта Катя, сама бы потом спасибо сказала.
– Поспать бы! – зевнул Гена где-то надо мной.
…В дежурке крутилось кино на всю катушку. Еще в коридоре мы услышали истерический тенорок:
– Мне сы-нилась та, с ква-дыратными гылазами, что сны мои паран-зительно вела…
Захлебывающийся слезами женский голос и окрик Аршалуйсяна:
– Ти-ха! У меня два уха!
На стуле полулежал мужик с узкими щелками глаз на черном лице, с мокрыми подвижными губами.
Рука с вытатуированным перстнем на среднем пальце то и дело нервно отряхивала брюки.
– Мишка Монгол, – тихо сообщил мне Ядгар, – шесть дней как из зоны и, видишь, уже устроил сожительнице и дочке веселую жизнь.
Cожительница, как назвал ее Ядгар, еще молодая женщина, сидела в противоположном углу комнаты и плакала, сильно вздрагивая. Рядом сидела девочка лет шестнадцати, смуглая, узкоглазая, как отец, вся напружиненная.
Мишка Монгол говорил без умолку, то матерился, то пел, как будто внутри его расстроился какой-то механизм.
– Это мне не дочка! Это падла, слышала, доча? – аккуратно выговаривал он злорадным тенорком. – Я тебя, доча, собственными руками придушу.
Женщина громко зарыдала, а девочка все так же напряженно и прямо сидела, молча глядя на отца ненавидящим взглядом.
– А ну, молчи! – прикрикнул на Мишку Аршалуйсян. Тот встрепенулся и громко запел.
– Посадите его лучше, – вдруг сказала девочка негромко.
