Позже, когда наша семья станет больше, можно купить другой дом или выстроить на территории новый, при этом останется место для небольшого парка или сада.
— Твой дом здесь, Эльдар, — гневно. Мне не нравится тон мамы.
— Это дом отца, я со своей семьей собираюсь жить отдельно, — с нажимом.
— Ты собираешься забрать у нас Аяну? — возмущенно. Я не имею права навязать Диане дочь от другой женщины, я могу лишь надеяться, что когда-нибудь она примет ее и хоть немного полюбит.
— Я не собираюсь забирать у вас внучку, но как только решу все проблемы, собираюсь сам растить и воспитывать дочь, а вы сможете ее навещать в любое время, забирать на выходных…
— Эльдар, ты серьезно думаешь, что твоя жена примет Аяну? — не дает договорить мама, я даже на расстоянии чувствую, что она с трудом сдерживает злость.
— Ни одна женщина не примет ребенка от другой женщины. Диана ненавидела Алину, она будет ненавидеть Аяну, ты такой участи желаешь своей дочери? — повышает голос. Я допускаю, что мама ревнует и обижается, но в таком тоне говорить о Диане не стоит.
— Диана моя жена, все вопросы я буду решать с ней. Никаких комментариев, оценок, предположений я не желаю слышать. Если замечу или услышу, что ты обижаешь мою жену, мы отдалимся еще больше, мама, — выдавливаю последнее слово. — Диана — моя семья, я требую к ней уважения.
— Эльдар, ты не понимаешь… — фальцетом. Обычно она более сдержанна. В браке с отцом научилась прятать эмоции, но сегодня не получается.
— Это ты не понимаешь, — перебиваю маму. — Если придется выбирать… выбор будет очевидным, — у меня язык ломается, когда я это произношу.
Для мужчины, который рос в традиционной мусульманской семье, такие слова недопустимы.
Я обязан чтить и уважать своих родителей. До смерти дяди, наверное, так оно и было. Я верил, что ни одна женщина не сможет стать мне дороже мамы, но за последние годы многое изменилось, моя любовь перестала быть абсолютной. Мы отдалились, я стал анализировать поведение и поступки родителей, многим из которых не находил оправдания.
Пропало уважение к отцу, росло разочарование в матери. Я должен был жертвовать собой, братом, своим и его счастьем, чтобы только им было хорошо, чтобы они не потеряли власть и уважение в обществе, не лишились привычного уклада жизни. Пока я рвал жилы, рисковал жизнью, подставлялся, что делали они? Поддерживали? Помогали?
Кто из них думал о моем счастье? Кого интересовали мои желания?
В трубке повисает тишина, потом мама молча сбрасывает звонок, даже не попрощавшись.
