Фронт русских, если верить заверениям командующих, тоже как-то незаметно притих. Не связано ли это затишье как-то со смертью Сталина?
Очень даже может быть…
В этом случае невероятным успехом следует наслаждаться в одиночестве. А затем пусть об этом грандиозном событии узнают и остальные. Достав из шкафа бутылку французского коньяка, адмирал Канарис налил в рюмку темно-коричневую благоухающую жидкость, пахнущую древесно-ванильными ароматами. Неожиданно дверь открылась, и в кабинет вошел Альфред Розенберг, рейхсминистр по делам оккупированных восточных территорий, с которым у адмирала сложились приятельские отношения.
– Не рановато ли для коньяка, Вильгельм? – спросил рейхсминистр.
– Имеется повод, – ответил адмирал Канарис.
– И какой же? – Альфред Розенберг устроился в кресле напротив.
Адмирал Канарис достал вторую рюмку и наполнил ее коньяком. Французы скверные вояки, но в винах они знают толк. Розенберг взял рюмку и вдохнул пряный аромат.
– Мне сообщили о том, что эскадра бомбардировщиков разбомбила спецпоезд, в котором ехал Сталин.
Рейхсминистр едва улыбнулся:
– У меня другие сведения.
– Какие же?
– Давайте включим радио.
Адмирал подошел к приемнику и повернул ручку. Комнату тотчас заполнил уверенный сильный мужской голос, четко выговаривающий каждое слово; говорил он на русском. Даже не зная слов, можно было понять, что диктор сообщал о чем-то значительном, о таком, отчего мурашки пробегали по коже."
"– И что же он сказал? – спросил адмирал Канарис, когда голос смолк. – Кажется, вы знаете русский?
Рейхсминистр громко рассмеялся:
– Дорогой Фридрих, только не надо относить меня к русским шпионам.
Наверняка где-то в ваших тайных архивах пылится мое дело и там сказано, что мой второй родной язык – русский! Вам ли не знать, что родился я в Ревеле, учился в Риге, а высшее образование получил в Московском высшем техническом училище…
Адмирал Канарис качнул головой:
– Я в курсе вашей биографии, образование вы получили по специальности инженер-строитель.
– Все так… А голос, что вы слышите, принадлежит диктору Юдке Берковичу Левитану, кстати, еврею… Фюрер как-то обмолвился, что первым, кого он вздернет на виселицу, когда возьмет Москву, будет именно Левитан.
Вильгельм Канарис хмыкнул:
– Судя по всему, кончина этого бедного еврея откладывается на неопределенное время. И все-таки, чего он там наговорил?
– А он сказал о том, что войска Шестьдесят девятой и соединения Седьмой гвардейской армии Степного фронта штурмом овладели Белгородом.
