Люби и властвуй, или С мужчинами не расслабляйтесь!

 – Ты откуда такая пьяная?

– Оттуда. – Я попыталась сохранить равновесие и показала рукой вверх, то есть на дорогу над переходом.

– А ты где живешь? – Глаза бродяги с трубой загорелись жадным похотливым огоньком.

– На Рублевке, – не задумываясь, ответила я и вызвала общий хохот всех музыкантов.

– А ну-ка, скажи еще раз, где ты живешь?

– У тебя там дворец?

– Нет. Дом восемьсот квадратных метров.

– А может, и бассейн у тебя есть?

– Да. Два. Один крытый, другой открытый.

– Народ! Это Света с Рублевки! Прошу любить и жаловать! Света, тебе здесь нравится? – Бродяга с трубой похлопал меня по плечу и обнял за талию.

– Весело здесь у вас, – закивала я пьяной головой. – Даже не верится, что еще совсем недавно я жить не хотела.

– А почему ты жить не хотела?

– Муж к другой ушел, – ответила я и тихонько всхлипнула.

– Светик, да ерунда это все! Я тебе говорю – ерунда.

– Не ерунда. Я его очень сильно люблю.

– Да пусть катится. Светик! Пусть катится колбаской по Малой Спасской. А ты нас сегодня к себе на Рублевку возьмешь?

– А кто ж на Рублевку не хочет? Сейчас спрошу у своих корешей.

Парень с трубой посмотрел на своих собратьев, громко прокашлялся и сообщил:

– Народ, Света приглашает нас на Рублевку! Катим?

– Катим, – закричали все в один голос. – Будем купаться и пить водку. Только для начала бабла надо немного собрать.

Протянув мне грязную шапку, трубач поставил меня в самый центр своей честной компании и отдал хозяйское распоряжение:

– Мы играем, а ты бегай с шапкой и собирай с народа денежки.

Чем больше денежек соберешь, тем больше выпивки будет. По рукам?

– По рукам, – улыбнулась я пьяной улыбкой и внимательно посмотрела на старую, поеденную молью шапку, стараясь стоять по струнке и не терять равновесия.

– Ну все, народ, приступаем к работе! Светик теперь будет с нами тусоваться. Назначаем ее нашим казначеем.

А затем послышалась громкая музыка и кто-то запел надорванным прокуренным голосом. Музыка и голос были больше чем безобразны и не вызывали иных чувств, кроме горечи и отвращения.

Редкие прохожие старались пройти как можно быстрее, не смотря в нашу сторону, а уж если им доводилось на нас взглянуть, то они тут же заостряли свое внимание на мне и начинали шептаться. Оно и понятно. Девушка в дорогих туфлях и в не менее дорогом, хотя и сильно мятом платье, среди опустившихся и грязных людей, с горем пополам играющих на замусоленных инструментах, – явление редкое и, можно сказать, уникальное.