— зловеще ухмыляется миролюбивый брат, Ромка. — Можно я его разогну? — вкрадчиво интересуется Григорий Салтыков, расстегивая кожаную куртку. — Ребят. Давайте прежде решим все вопросы с отстранениями, увольнениями, назначениями, а потом уже гните куда хотите, и сколько хотите. Если что, юридическую поддержку окажу, но лучше не перегибайте до тяжких телесных. Повреждения средней степени тяжести, оправдать легче. — с присущей ему флегматичностью, изрекает Андрей Коромыслов. Гаврилов выпрямился, держась за грудь.
Издал нечленораздельный звук, и дернулся было, в сторону выхода. Куда там. Путь отхода перекрыл Макс Зимин. Братья Салтыковы оттеснили мерзавца в открытую дверь кабинета. — От должности генерального директора моей компании, ты отстранен, дела передашь Артему Михайловичу Игнатову. После, заберешь свои вещи из особняка и московских квартир. Сегодня. Завтра доступа к моему жилью, у тебя не будет. — наступает на пятящегося негодяя Любаша. Просторный кабинет заполняется группой поддержки.
Впечатляющая картина. — Любовь Николаевна, разрешите проконтролировать, чтоб ничего лишнего не прихватил? Мы с ребятами с удовольствием за ним присмотрим. Напоследок. — Гришка зловеще хохотнул. Гаврилов крупно вздрогнул, и вроде как, ростом стал меньше. — Любовь Николаевна, а как быть с отелем? И билетами в Рим? Антон Андреевич должен был вылететь ночным рейсом, на переговоры с итальянскими партнерами. — женщина помощница, пробирается сквозь заполнивших кабинет парней. — Отлетался.
Больше долго никуда не полетит. Выезд и вылет из страны, отныне для него под запретом! — раздается незнакомый мужской голос. — Папа? — изумляясь, оборачивается Люба. Гаврилов бледнеет, отшатывается к массивному столу, хватается за столешницу….
Люба/ Парни расступились, освобождая ее отцу проход. Папа не глядя по сторонам, устремился вперед. Дошел до Любы, остановился напротив, внимательно и напряженно всматриваясь в ее лицо. — Этот крысёныш, посмел поднимать на тебя руку? Это правда? Громкий голос отца звучал резко, отрывисто.
Она боковым зрением видела, как сжался, втянул голову в плечи, огибающий массивный стол, Гаврилов. — Он превратил мою жизнь в беспросветный кошмар, пап. — Почему ты молчала, Люба? — Я, боялась сказать. Мне казалось… казалось ты догадываешься, не можешь не догадываться. И тебя все устраивает. — Догадываюсь? Устраивает? Да мне и в голову не приходило, что подобное возможно. Я был в полной уверенности…..
