Любовь гика

Взрослые прекрасно справляются с расцарапанными коленками, упавшим на землю мороженым и потерявшимися куклами, но если они заподозрят истинную причину, по которой мы ревем в три ручья, то сразу выпустят нас из объятий и оттолкнут от себя с ужасом и отвращением. И все же мы – маленькие и напуганные, хотя и страшные в своих лютых желаниях.

Нам нужна эта уютная глупость взрослых. Даже зная, что это лишь иллюзия, мы все равно плачем и прячемся у них на коленях, как в домике, но говорим только об уроненных в грязь леденцах или потерянных плюшевых медвежатах и получаем себе в утешение новую конфету или игрушку.

Мы обходимся этим малым, чтобы не оставаться один на один с черной бездной у нас в голове, от которой нет избавления, защиты и утешения. Но мы все-таки выживаем – мы вообще очень живучи – и в итоге спасаемся бегством в сумеречную невинность своей собственной взрослости с ее блаженным беспамятством.

Сумрак так и остался у Цыпы в глазах, и он весь сделался тусклым, словно его окутал мутный туман.

Мне кажется, он никогда не простил себя за то, что ему пришлось сделать больно тому бандиту-студенту. В этом смысле он был совершенно безумным. Что-то в его естестве искривилось, странным образом слившись с догмами, усвоенными за годы воспитания в семье. У него развился патологический страх. Цыпа больше боялся сделать больно кому-то, чем себе. Больше боялся убить, чем умереть. Цыпа не всегда понимал, что с ним происходит, но чувствовал папино разочарование и ощущал себя виноватым.

У папы случались приступы депрессии, во время которых он целыми днями сидел в одиночестве и сосредоточенно напивался. Однажды после двухдневного запоя он заказал афиши для «Самого сильного в мире ребенка», но отказался от этой идеи, когда наступило похмелье. Мы с близнецами и Хорстом пытались придумать, как его подбодрить.

– А как насчет спорта? – спросила я. – Допустим, ты делаешь ставку на прыгуна с шестом, и Цыпа немного подтолкнет его в нужный момент? Или мяч залетит в ворота с какого-то невероятного угла?

Папа покачал головой и погладил меня по горбу:

– Оли, моя голубка, давным-давно твой дедушка сказал мне одну фразу, и я запомнил ее на всю жизнь: «Не шути с обезьяной, и она не будет шутить с тобой».

Ал с Хорстом собирались уехать куда-то по делам на весь день. Ал велел Цыпе покормить тигров, и тот, как всегда, прикусил язык, побледнел и молча кивнул.

Цыпа вообще слишком часто прикусывал язык.