Любовь гика

Шестилетний Цыпа, с его золотистыми волосами и прелестной улыбкой, стоит в самом низу, вытянув руки вверх. У него на ладонях стоят наши родители. Очаровательная Хрустальная Лил замерла в откровенно эротичной позе, подняв одну стройную ногу над головой, в объятиях красавца «Ала, инспектора манежа», нашего папы, Алоизия Биневски, в высоких сапогах и белых галифе. Их улыбки в желтых лучах прожекторов словно уносятся вверх, к нашей звезде, нашему сокровищу: «Артуро, удивительный Водяной мальчик» плывет в штрихах синей воды, расправив ласты, как ангельские крылья, в правом верхнем углу, его голый череп сияет в ореоле света.

В левом углу из взвихренного синего фона вырастают клавиши фортепьяно. «Блистательные музыкантши, сиамские близнецы, Электра и Ифигения». Элли и Ифи. Их длинные черные волосы гладко зачесаны и собраны в пучки на затылке, их тонкие белые руки переплетены, бледные лица будто светятся изнутри, фиолетовые глаза сияют.

Я тоже там есть. «Альбиноска Олимпия», стоящая боком, чтобы был виден горб.

Лысая голова кокетливо склонена набок. Олимпия на афише делает реверанс, одной рукой указывая на чудесного Цыпу и его великолепную ношу. Цыпе тогда было шесть, мне – двенадцать, но он был выше меня на голову. По верху афиши тянется выгнутая дугой надпись, искрящаяся блестками: «Фантастические Биневски».

На школьной фотографии из выпускного класса лицо Миранды – точно такого же размера, как лица Биневски на афише. Я прикладываю фотографию рядом с Цыпой, с Арти, с папой Алом. Миранда похожа на Арти.

Те же высокие скулы Биневски, те же монгольские глаза. Увидит ли она это когда-нибудь?

Твой дракон: уход, кормление и опознание по испражнениям

В личном деле Олимпии Макгарк в базе данных кадрового отдела Радио-KBNK записано: «Выразительное чтение, четкая дикция, хорошо поставленный голос, умение выступать с микрофоном; прошла обучение у Алоизия Биневски», – как я уверенно и спокойно указала в своем резюме, словно каждый уважающий себе диктор должен знать имя мастера.

Я словно воочию вижу, как папа сидит за микшерным пультом в дальнем конце шатра, поправляет наушники и свирепо глядит на меня, стоящую на сцене на одной ноге перед стареньким ободранным микрофоном.

Папа кричал: «Уныло и пресно!» – на мою пятидесятую попытку сказать «Проходите сюда, уважаемые!». Или беспощадно меня передразнивал: «Тра-та-та, тра-та-та!» – если я впадала в монотонный ритм на «Потрясающее откровение из тайных глубин науки».

– Шевели губами, горе мое! – стонал папа.