Любовь в заказе не значится

О том, что с целью следования что-то не так, она поняла, лишь когда Мерседес повернул в знакомый переулок и остановился у ее подъезда.

- И что это значит? - потерялась в догадках.

- Если ты не ешь мою еду, будем есть твою, - Варшавский заглушил двигатель и, будто его на самом деле кто-то приглашал в гости, расстегнул оба ремня безопасности.

- А ты не оборзел? - Ольга ошарашенно покачала головой.

- Если только немного. - Игорь первым распахнул дверь и вышел из машины.

Как он нашел ее адрес и узнал номер телефона, Ольга не спрашивала.

Для таких, как он, не было преград, уж это понимала отлично. Не могла понять лишь, какую цель он преследовал сейчас. Почему не ресторан? Зачем так нахально вламывается в ее личное пространство?

Вопросы сыпались один за другим, а лифт с тихим гулом поднимал их на ее восьмой этаж, и в руках тихонько позвякивали ключи.

Когда вдвоем пересекли порог ее скромной двушки, Ольга остановилась.

- У меня нет ничего готового, - зажмурилась, радуясь, что Игорь за спиной и не видит ее растерянное выражение.

- Я перекусил заранее. - Не задавая никаких вопросов, не давая опомниться, как пушинку он подхватил ее на руки.

Найти спальню на пятидесяти трех квадратных метрах не составило труда. Идеальная, без единой складочки, заправленная постель за несколько секунд обросла сброшенной одеждой, и один общий жадный стон эхом откликнулся от стен.

И снова она воскресала в его руках. Куталась в тесные объятия. Покорно выгибалась навстречу. Ловила ртом редкие прикосновения твердых губ.

И падала, падала, падала в глубокий колодец по имени "Игорь Варшавский", боясь даже представить, как будет из него потом выбираться.

Его было слишком много. В ней. В запахах. В настойчивых влажных шлепках и в мыслях. Отгородиться не получалось, как она ни старалась. Все ее преграды он сметал грубым напором и после каждой победы долго, гладя своими сильными чуткими руками, держал в объятиях.

Казалось, прошла ночь, день и еще одна ночь, когда уставшие, не способные больше шевелиться, они разъединились, и, тяжело дыша, каждый откатился на свою сторону кровати.

Вначале она ждала. Считала удары сердца и надеялась, что выворачивающий душу наизнанку эффект от близости пройдет окончательно. А потом соскребала себя с простыни и без слез в одиночестве плакала под холодными струями в душе.

Не от горя. Не от радости. А от какого-то гребанного катарсиса, которому невозможно было противостоять или придумать нормальное человеческое объяснение.