Любовное письмо

На сушилке до сих пор стояли сковородки, еще с того вечера, когда Саймон готовил Зои ужин; ее постель наверху так и осталась незастеленной, ведь утром они уехали очень рано.

Однако больше он ничего не нашел. Дом был пуст.

Спустившись вниз, Саймон позвонил сержанту, который теперь дежурил у дома на Уэлбек-стрит, и узнал, что Джейми еще не вернулся. В свою очередь он сообщил, что тоже пока не нашел следов мальчика. Затем направился на кухню, чтобы перед возвращением в Лондон выпить кофе.

Саймон сел за стол и с силой провел ладонями по волосам, пытаясь собраться с мыслями.

Если Джейми не появится к утру, придется предать дело огласке – и плевать на дворец.

Он поднялся, насыпал в кружку растворимый кофе и добавил кипятка, вновь и вновь прокручивая в голове последний разговор с мальчиком.

После третьей кружки кофе заныла печень, а к горлу подступила тошнота. Саймон встал и в последний раз прошелся по комнатам. Потом включил уличное освещение и вышел через кухонную дверь в сад за домом.

Довольно большой и, судя по всему, неплохо ухоженный, хотя сейчас, в конце зимы, он больше походил на карандашный рисунок, ожидающий, когда его кто-нибудь раскрасит. Саймон осветил лучом фонарика живую изгородь, окаймлявшую сад. В одном его углу – похоже, там, где было больше всего солнца, – находилась небольшая беседка, а рядом с ней каменная скамья. Саймон подошел ближе и сел, протянул руку, чтобы коснуться ползучего растения, покрывающего стены беседки, и тут же вскрикнул, уколов палец об острый шип.

«Розы, – подумал он. – Как же здесь должно быть красиво в разгар лета».

«Пра-Джеймс любил розы. Теперь они растут у него на могиле…» – всплыли в памяти слова Джейми.

Саймон тут же вскочил на ноги и бросился к задней двери, чтобы позвонить.

Кладбище находилось всего в четверти мили от дома, вниз по дороге, за церковью. Саймон остановил машину возле железных ворот. Обнаружив висячий замок, он просто перелез через них и двинулся по дорожке между могил, освещая фонарем имена, выбитые на надгробных камнях.

Вскоре из-за облака выплыл полумесяц, заливая кладбище призрачным светом, и Саймон невольно вздрогнул. Церковные часы пробили полночь. Их размеренный скорбный звон, казалось, отдавал долг памяти умершим душам, лежащим у его ног.

Саймон постепенно миновал могилы тех, кто был похоронен в семидесятых годах, потом в восьмидесятых. В глубине кладбища мелькнул надгробный камень, на котором значилось «1991 год».