Люби меня

Они не препятствуют нашим с Соней встречам.

Так какого черта он убухивается и ебет мне мозг?

Напрягаюсь сильнее, когда отец шагает ко мне вплотную и, глядя прямо в глаза, значимо стискивает мое плечо.

Сердце дает шумы и помехи. Но я упорно заряжаю себе, что сохраняю контроль.

– Знаешь, как я испугался? – задвигает папа доверительным, а если точнее, пьяным шепотом. – Как представил, что Люды может не стать… Все остальное – такие мелочи… – с кривой усмешкой качает головой.

Познал, блядь, философию. В глазах стекло.

Молчу, что поздно. Вообще молчу. Язык распух. Я еще сомкнул все настолько, что кажется, глотку полностью перекрыл. Не хочу выдавать то, что чувствую. Не могу, блядь. Но… По окаменевшей щеке соскальзывает одинокая слеза.

Карусель в моей груди закручивается. Выносит залежи страхов. Дна не ощущаю. Захлебываюсь. И все это – не пошевелившись. Не дернувшись ни одной мышцей.

– Может, мы тебе не говорили, сын… – сжимает мое плечо крепче, не замечая того, что оно сейчас вообще не живое. Тупо сталь. Быть роботом – единственный выход, чтобы справиться.

– Но, поверь, так, как мы с мамой, тебя никто любить не сможет. Никто, сын-на. Семья – прежде всего, сынка, – похлопывание по щеке с тем же оцепенением выдерживаю. – А бляди… Они все одинаковые, Сашик, – ухмыляется ценитель. Я опускаю веки, чтобы не видеть. Скриплю зубами и сглатываю очередную порцию яда, в котором варюсь. – Ебаться надо научиться так… – уши режет мерзкий смех. – Так, чтобы никто не знал, сына… Так, чтобы это не разрушало твою жизнь…

– Ладно, – хрипло выталкиваю я.

– Это все? Можно идти? Я сыт по горло этой гнилью.

Отец продолжает отрешенно ухмыляться. И в таком виде он сейчас вернется к гостям? Мне за него стыдно. А мать ему еще настреляет. Она, может, физически и ослабла после приступа, но на характере ее это не сказалось. При необходимости продолжает высекать искры из металла.

– Иди. Только попрощайся сначала с мамой, – похлопывая меня по плечу, толкает обратно в зал. – Давай-давай… Ей будет приятно.

– Пап…

– Слышал, что у Чарушиных? У Татьяны онко… – контрольный в голову.

– Ты понимаешь… Понимаешь, как эта жизнь коротка и непредсказуема?

Я понимаю. И это понимание сию секунду не дает мне дышать.

Этот сукин сын, давя на все мои кровоточащие раны, решил довести меня до патологического психоза?

– Давай, сынка… – хлопок по лопатке. – Вперед.

Прикрываю глаза. С шумом перевожу дыхание. И делаю, как он сказал. Лишь бы отъебался уже.

Мама, и правда, улыбается, едва подхожу.