Люби меня

Две мои персональные смерти, которые по мучительности уравновешивают чаши весов. Я поднимаюсь, как только у меня появляются на это силы. Убегаю от первой, но вторая остается со мной навсегда. В какой-то момент я не без потрясения обнаруживаю, что по ужасу она перекрывает мой патологический страх предательства.

Я хуже того, кого считал истинным злом.

И мне предстоит с этим жить.

Скажите, блядь, на милость, как?!

Любовь – обман.

Самый упоительный. Самый желанный. И самый, мать вашу, жестокий.

Как ОНА могла?! Почему?! За что?!

Да, блядь… Я же сам – не дебил! Знал, что по-другому не бывает! И все равно поверил в какое-то вечное счастье!

Я не могу дышать.

Не знаю, за что зацепиться. А потому цепляюсь за злость. На сладкую пилюлю Соню Богданову, которая оказалась бомбой замедленного действия и вырвала мне нутро. Только таким образом удается… Нет, не глушить. Немного обезболивать чувство вины. А вы, мать вашу, знали, какое оно, сука, мучительное? Ни с чем не сравнить!

Я не прощаю ЕЕ. Не прощаю себя.

Не пытаюсь ничего вернуть. Понимаю, что это уже невозможно. Но когда Чара сообщает, что Соня плачет, я, блядь, на все кладу и еду к ней.

Думаю о том, что сказать. Думаю, как успокоить ЕЕ. Думаю, как усмирить себя.

И вместе с тем осознаю, что не вымолвлю ни слова.

Обнять?

Вещи летят через балкон фонтаном.

Любовь до гроба закончена. Согласен.

И я ухожу дальше выживать. Мечусь по инерции, как кусок горящей в агонии плоти.

Отыскиваю-таки этого трусливого мудака Лаврентия. В припадке безумной ярости избиваю.

За то, что он у меня, сука, отнял, почти убиваю его. Намерение было именно таким. Мне ведь терять нечего. Мешают. Не дают довести дело до финиша.

Молюсь, чтобы эта тварь выжила. Но не потому, что перед угрозами уголовного наказания ссу. Нет. Траектория та же. Я хочу повторить процесс «умышленного нанесения тяжкого вреда здоровью», действовать изощреннее и хладнокровнее, довести до короткого и емкого «убийство».

Время идет. Но легче не становится.

Напротив.

Пробуждение моей души походит на отстройку внутри меня персональной преисподней, которую тотчас наполняют все демоны мира.

Они требуют самых разных вещей. Жалких, страшных и недопустимых. Стимулируют болью, которую, как ни затискивай ладонью рот, без воя и воплей вытерпеть невозможно.

Я схожу с ума. Это замечает даже мать. Суетится. Вижу в ее глазах острое беспокойство. Но оно неспособно меня взбодрить.

– Отец тут ничего не забывал? – цепким взглядом по гостиной проходится.