Пару секунд ломаю голову, имею ли я право быть таким озабоченным?
Иногда очевидно, что могу. Мне через месяц двадцать шесть, я люблю свою жену. Если кто и заметит мой стояк, от ужаса не умрет.
Маруся тем временем ситуацию не облегчает. Приподнимается, передает мне Макса и выбирается из бассейна. Кутая сына в полотенце, прижимаю его к груди и смотрю на ее полуобнаженное мокрое тело.
К счастью, Макс все же отвлекает. Трогает крохотными пальчиками мое лицо и восторженно хохочет, а я, поймав в фокус его личико, за ним смеюсь.
Это безусловная реакция.
Не думал, что способен кого-то, кроме Маруси, настолько сильно любить. Сын же эту безумную любовь располовинил и обе части преумножил. Мою и Машкину. Теперь при соединении создаем энергию, которая способна сорвать планету с орбиты.
– Что будем делать, когда ты прекратишь кормить? – спрашиваю жену в шутку.
Она заворачивается в полотенце и с дерзкой улыбкой отбивает мой юмор:
– В смысле? Ты не проживешь без грудного молока?
Тут уже смеюсь во всю силу легких.
Когда счастлив, все, что происходит, имеет повышенный градус и отзывается сильнее, чем это казалось прежде возможным.
– Это тоже, – киваю ей. – Но главное, я привык к твоему бунтующему либидо.
– Что? – охает Маруся в притворном оскорблении. – Ах ты… – слов все же не находит. – Слушай, Ярик, не говори подобного при сыне.
– Он узнает, что такое либидо, не раньше чем через двенадцать лет.
– Все равно.
Яр-р-р…
Прихватывая свободной рукой за талию, подтягиваю жену к себе.
– Вот не рычи ты, святоша, – сам же в ухо ей хрипом выдаю. – Знаешь ведь, как действует.
– Ой-ой… Оставлю тебя сегодня голодным.
– Что это значит? Без ужина или без грудного молока?
Машка сжимает губы, борется сама с собой, но, в конце концов, начинает хохотать.
– Ты неисправим!
Ночью срывается дождь. Льет часов пять кряду, летом на Филиппинах – обычное дело. Марусе это очень нравится, она утверждает, что дождь, и гроза в особенности, ее успокаивают.
Макса, похоже, тоже. Третий час сладко сопит в своей кроватке.
– Помнишь, ты вернулся с грозой? – спрашивает Маша, поворачиваясь и утыкаясь подбородком в мою грудь.
Поддевая мелкие волоски, невесомо скользит пальцами по разгоряченной коже. Это щекотно и чаще всего раздражающе, но я терплю. Бесполезно ей говорить, чтобы прекратила, маньячка.
– Это как? – не понимаю, к чему ведет.
– В ночь, когда ты вернулся домой, была гроза.
