У меня закатывались от наслаждения глаза, но я упрямо возвращала взгляд туда, вниз, на свои ноги в высоких сапогах, лежащие на крепких плечах Глеба, и картина эта заводила не меньше, чем то, что он делал своими бессовестными губами с моим клитором. Сзади шумно дышал Давид, и я знала, что он тоже смотрит туда же, куда и я, и что его это будоражит, придает всей, и без того невозможно горячей, ситуации еще больше огня, перца, запретности. А потом Глеб сделал что-то совершенно невообразимое со мной, отчего я выгнулась в пояснице, еще сильнее стискивая его плечи бедрами и наверняка царапая каблуками спину, и закричала, вцепившись ногтями в шею Давида.
И тут же его ленивые покусывания прекратились, раздался какой-то, совершенно звериный хриплый рев, и меня резко перевернули на четвереньки, одним слитный ловким движением, и через секунду я ощутила в себе его огромный жесткий член. И закричала опять, ловя афтешоки очередного оргазма, не помня себя от болезненного удовольствия, что приносили его жестокие движения внутри.
Меня схватили за волосы грубые пальцы, не бережно, грубо, бесцеремонно, оттянули, еще больше выгибая в пояснице, и тут же прямо перед лицом оказался член Глеба. Я открыла рот и позволила себя взять. И задыхалась, выгибалась, плакала от происходящего безумия и своей развратности, своего невозможного удовольствия, которое превосходило по уровню насыщенности вообще все, что было не только до этого, с другим мужчиной, но и даже то, что происходило этой ночью, чуть ранее.
Потому что это было уже запредельно. Это было уже на грани гибели. И, наверно, я умерла в эту ночь. По крайней мере такая, какой я была ранее.
После я лежала между ними, прижатая с двух сторон невозможно горячими телами, ощущая полную пустоту и одновременно наполненность в душе. Они гладили меня, ласкали, компенсируя недавнюю жестокость запредельной нежностью, и этот контраст был ярким и острым, мучительно прекрасным. Едва ли не прекраснее происходящего до этого. Давид все еще что-то шептал, уже без напора, а с лаской, и непонятные слова мягко скользили по измученной коже, обволакивая, убаюкивая.
А Глеб ничего не говорил. Просто смотрел. Просто трогал. Прикасался губами, легко-легко, словно боясь навредить, сделать больно. И я смотрела ему в глаза. И не верила в то, что я в них вижу.
Вода внезапно обожгла холодом. Я взвизгнула и выскочила из-под ледяной струи, приходя в себя. Оказывается, я каким-то образом выкрутила ручку душа на холод.
