Любимчик Эпохи

— Ну и гадость вы, бабы, рожаете, — он достал из военных штанов самокрутку и закурил.

Нюра с Анной Степанной склонились над младенцем, лежащим на гигантском листе сорванного лопуха: это была девочка, крошечная, синюшная, с рваной веревкой пуповины, исходящей из тощего живота. Она тихо поскуливала, словно побитая псина.

— Пущай умрет, вон синяя уже, — сказала Нюра, — да ведь, Степанна?

— Господь тебя проклянет! — ответила соседка. — И дочь твою, и род твой.

— Уже проклял, — вздохнула Нюра. — Меня в пятнадцать родили, я в пятнадцать родила, и моя дуреха в четырнадцать забрюхатела.

На этих словах мокрый комок скорчился, свернулся калачиком, открыл огромный сорочий рот и заорал что есть мочи. Утреннюю тишину речки-вонючки разорвало в клочья, словно истлевшую наволочку.

— Ох ты господи, живая, Нюр! Силищи-то сколько, сама не помрет. — Анна Степановна наклонилась над младенцем.

Она сняла накинутый на плечи белый платок в крупных красных цветах и протянула Корзинкиной.

— На, приданое внучке твоей! Пеленай, да пошли искать Зинку, пока она кровью не истекла.

Нюра тяжело вздохнула, подняла с земли ребенка, завернула в платок, прижала к груди и горько заплакала. Ни один день из двадцати девяти прожитых ею лет не приносил счастья. А сегодня и вовсе хотелось пойти и утопиться вместе с этой козявкой, которую с отвращением срыгнуло лоно ее непутевой дочери.

Зинку застали в сарае. Она зарылась в сено и рыдала. Мятая холщовая юбка была еще в свежей крови.

— Че орешь? — строго спросила ее Степанна. — Послед вышел?

— Чево? — всхлипывая, подняла голову Зинка.

— Кусок мяса из тебя вышел, когда ты пуповину перегрызла?

— Выыыышеееел, — выла Зинка.

— Ну тогда принимай ребенка и корми! — крикнула на нее соседка.

— Я его выкинулааааа, убилаааа, мне мамка сказалааа, чтобы я с дитем домой не приходилааа, — рыдала юная роженица.

— Да вот твоя мамка и дочь твоя вот, хватит орать! Титьку доставай, молоко-то есть?

Почерневшая Нюра передала Зинке живой сверток в цветастом платке.

— Мамичкааа, я не хотела, мамичкаааа! Прости меняаааа! Ты же знаешь, мааа, как я не хотелааааа, — Зинка билась в истерике.

— Ладно, чево уж, — мать села перед ней на колени, — Степанна верно говорит, прокляты мы.

Обалдевшая Зинка приняла в руки дочь и неуверенно достала надувшуюся грудь.