Видимо, увести вас у него были причины, но по итогу, я также уверен, что он получил, что хотел.
Звучит мерзко, а намек ясен по порочному взгляду, от которого я сразу же отворачиваюсь. Ублюдок…
Но Олег этого не делал… так легко становится. Я ведь знаю, что он за мной придет. Откуда-то, но так четко и ясно, что мне на плечи ложится теплое одеяло спокойствия, от которого я перестаю трястись, как осиновый лист.
Он придет.
***
Забавно, как спустя столько времени ты реагируешь на привычное место. Дорога — резонирует. Деревья — тем более.
От знакомого поворота на меня будто из ведра выливают целую гору мурашек, потому что я наконец-то дома. Через пару минут вижу знакомую крышу, за ним фасад, ворота, подъездную аллею. Внутри так тепло вдруг и так горько…
- Вот вы и дома, Алиса Степановна, - Кистаев шепчет, я на него по-прежнему не смотрю.
Во все глаза разглядываю дом, где когда-то провела столько счастливых дней. Забавно еще вот что: когда-то это место подсвечивало солнце, а теперь стало таким заброшенным. Серым.
И фасад потрепало время, и участок, ворота, мои воспоминания… они вдруг предстают картинками с истлевшими краями. Когда-то мне было здесь хорошо, и я благодарна за эти минуты. Всегда буду. Детство мое, как ни крути, счастливым было, но теперь…Что-то изменилось. Я здесь чужая, и дом чужой. Он изменился.
- Мой отец здесь? - тихо спрашиваю, Кистаев усмехается.
- То, что от него осталось.
Дверь с моей стороны открывается, и меня грубо достают из салона, как какую-то куклу. Неприятно. Я давно не позволяю относиться к себе как к объекту неживому, а раньше, помню, делала это постоянно.
И для отца, для мамы, для Олега…
Кажется, я действительно изменилась, особенно ярко это понимаю, когда вырываю руку и гордо задираю нос.
- Сама пойду, не трогай меня, головорез чертов.
Слышу смешок головореза, да и Кистаева, но взглядом не удостаиваю — много чести!
Иду. Страшно, а все равно иду. По-настоящему жутко мне становится, когда я захожу в прихожую, и в нос ударяет резкий запах лекарств. Смертельный, фатальный, «последний».
По спине бежит еще одна порция колючих мурашек, а сама я проглатываю густую слюну и делаю шаг к широким двустворчатым дверям. За ними пищит аппарат.
Пи-пи-пи…
Мне не нужно спрашивать, чтобы знать: папа жив. Или то, что от него осталось.
Он там.
Требуется еще пара мгновений, чтобы снова стать сильной и толкнуть тяжелые, будто в миг ставшие гранитными, створки. Когда-то светлая, богатая гостиная теперь не имеет ничего общего с прошлым.
