– Отъебись, т-тварь! – голос меня ещё не вполне слушался и я понимал, что, в любой момент, могу сорваться в слёзы.
Физрук смотрел на меня исподлобья. Просто стоял и смотрел, скрестив руки на груди, не делая больше попыток меня схватить и наблюдая, как я отступаю к двери."
"– Что, так оно не очень весело, а? А тебе придётся, Макс, потому что либо ты уезжаешь отсюда, либо тебе понадобится помощь. А кто тебе тут, кроме меня, поможет? Комнин злопамятный и ты ему не друг. Тебе, всё равно, придётся кому-нибудь отсосать.
Педики, Макс, только так в жизни и пробиваются, не знал?
– Я на тебя заявление напишу!
– Пиши. Знаешь, сколько дел об изнасиловании разваливается на полдороге?
Я бессильно молчал. Конечно, я знал, как судят за изнасилование у нас в стране.
Алькатрас, лидер нашей трейсерской группы, однажды рассказал, что у его брата двое пьяных уродов изнасиловали девушку. Затащили в машину, отвезли в гараж... И им за это ничего не было. Адвокат ухитрился доказать, что та сама согласилась поехать с ними, а потом начала вымогать у них деньги.
А когда они не заплатили, написала заявление. Девушка повесилась после суда.
А те двое сгорели заживо в своём гараже. Экспертиза установила, что они пролили бензин, а потом курили. А замок оказался сломан. Да, конечно. Алькатрас среди наших был знаменит как известный пироманьяк. А также – умелец взламывать замки.
Его бы сюда.
Я чувствовал себя грязным. Словно от этих прикосновений в кожу въелось что-то зловонное, маслянистое, едкое. И не только в кожу. В душу – тоже.
– Нахуй иди, – только и сказал я.
– На Вы ко мне обращайся, – непонятно зачем поправил он меня, и я почувствовал, как накатывает уже не паника – истерика.
– Идите нахуй! – я, трясущимися руками, отпер замок и, смеясь как сумасшедший, побежал отсюда, из этой мерзкой каморки, чувствуя, как меня, всё-таки, настигают слёзы. – Идите... ах-ха-ха... нахуй!
Влетев в туалет, я даже не потрудился захлопнуть за собой кабинку или оглядеться – рванул к унитазу и меня вырвало – желчью. Пустой желудок судорожно сжимался, словно стараясь вырваться у меня через горло.
Некоторое время я просто стоял, склонившись над ледяным фаянсом, пытаясь выплюнуть тягучую горечь из своего рта. Потом подошёл к зеркалу. Некоторое время не мог понять, что это у меня с лицом – какие-то странные оранжевые и синие пятна, а потом вспомнил рисунки в кабинете и меня снова затрясло – от слёз и смеха вперемешку. Я смеялся и плакал, смеялся и плакал, пока смывал с лица следы акварели.
