Макс, мой…
Какой же он красивый, я совсем забыл, какой он красивый! Конечно без шапки, волосы короткие, а улыбка! Как же он улыбается… Я совсем забыл, как я мог, но я забыл, как был счастлив, когда он улыбался, потому что, если бы не забыл, я бы бросил всё, шёл бы, полз бы, зубами землю грыз и на части людей руками рвал, чтобы снова увидеть его.
– Макс! – я ничерта не соображал, последние метры – и наконец-то, наконец-то!
– Макс…
Я прижал его к себе, почувствовал, как он дышит... Я чувствовал, как пахнут его волосы, мне хотелось больше, больше, хотелось снять его чёртову куртку и почувствовать тепло его тела рядом со своим.
– В машину!
Я не понял, я это сказал или он, и, мешая друг другу, мы залезли в машину, где пахло синтетической ёлкой.
– Стас, – Макс смотрел на меня, глаза у него были совсем зелёными и блестели, короткие чёрные ресницы – я помню их все – слиплись. – Стас, я…
Что он там, было неважно, я потянулся к нему и поцеловал – наконец-то. Наконец-то! Наконец-то! Только я и он, он, он, он мой, я чувствую его вкус, совсем знакомый.
И губы – а вот тут трещинка. Прикусить – и он вздрогнет. Как будто и не уезжал никуда, как будто и не было этой холодной, грязной зимы. Мой, только мой!
Макс оторвался от меня, коротко выдыхая, а я всё смотрел на него и не мог отпустить. Мне нужно было видеть его, слышать, осязать, обонять и пробовать на вкус, чтобы верить – он здесь. Он приехал. Он со мной.
Он тяжело дышал и я чувствовал на лице его дыхание. Пахло кофе, зубной пастой и табаком.
А ещё этим его одеколоном. А ещё – им самим, таким горячим под курткой. Приблизившись, я понюхал распахнутый воротник. Незабываемый запах.
Он поднял руку, дотронулся до моего лица и я поймал её, прижимая к губам. Я хотел целовать его всего-всего.
– Если вы собираетесь провести здесь всю жизнь, то я пойду, посмотрю, можно ли провести сюда водопровод.
Ёб твою мать!!!
Я обернулся – ну, да, так и есть – кучерявый друг Макса по кличке Спирит сидит с кислой рожей, в здоровенных чёрных очках и… Ага!
– Это не ты его так разукрасил?
Левая половина смазливой рожи была покрыта серьёзным таким, уже подживающим синяком.
Толк в синяках я знал, видно, что били упорно, кулаком, да так, что ни отвести лицо, ни закрыться шансов не было – за волосы, наверное, держали. И рот с той стороны разбит.
Я повернулся к Максу, а он смеялся. Обожаю, когда он смеётся.
– Нет, это он нарвался на неприятности, полагая, что он самый хитрый и продуманный.
