— Обследуют. Предварительно ставят инсульт.
— Мне очень жаль, — выдохнула Ольга и снова коснулась его волос. Она вообще не могла его не касаться в такой момент. Потому что хотела разделить его боль и тревогу. Но… он не позволял.
— Все будет хорошо.
— Конечно, будет!
Тихон кивнул и снова уставился в пол. Ольга пожала плечами. То, что он не ждал от нее поддержки, и по привычке включал своё «я сам» совсем не означало, что и она отступит. Ольга села рядом — благо свободных мест хватало, и отвернулась к окну. Не хочет говорить — не надо.
Замкнулся в себе — пускай! Это он с непривычки храбрится.
Так она и сидела, пока сдерживать тошноту не осталось никаких сил. А потом вскочила, заметалась по коридору, прикрывая рукой рот.
— Что случилось?
Но Ольга молчала и только бегала взад и вперед, как та курица, у которой отрубили башку. А ведь туалет был совсем рядом. Всего в двух палатах. Хорошо, Тихон вовремя сориентировался. И потащил ее в нужном направлении.
Вот из туалета ее и загребли… Подхватили под белы рученьки и сначала в инфекционку отправили.
Чтобы, так сказать, не нарушать протокол. А вот уже оттуда — в гинекологию.
В общем, не так Ольга хотела узнать о том, что в скором времени станет матерью. Ой, не так! Точнее, она вообще никак не хотела, но если допустить мысль… Не так, абсолютно точно. Зеленая Ольга смотрела на белого, как полотно, Гдальского и ревела, как будто внутри неё сорвало кран. Или труба лопнула, как в её чертовой ванной.
— Оля… Мне к отцу надо, — нервничал Гдальский.
— Я понимаю… Ты, конечно, иди-и-и.
Она и правда понимала. И не понимала! Он ей сейчас тоже нужен был. Но отцу, наверное, нужнее. По крайней мере, от беременности не умирали. Но все равно было тяжело Тихона отпускать. И оставаться в этой палате, пропахшей лекарствами и… соседкой. С задницей и усами одинаковой пышности.
— Оль, я вернусь, как что-то выясню. Да?
Он спрашивал?! Или утверждал? Ольга закивала головой, сдерживая новые всхлипы из последних сил. А когда за Тихоном закрылась дверь — сдерживать себя сил не осталось.
Она отвернулась к стене и в голос завыла.
— Эй, ну, ты чего голосишь, а? — пришкандыбала соседка, обдавая новой порцией своего аромата. Ольга молчала, стараясь вообще не дышать. — Ну, если так сильно рожать не хочешь — Марь Санну попроси. Она тебя так посмотрит своими ручищами, что и не останется ничего… Ну?
— Как это — не останется? — икнула Ольга, которая очень-очень хотела, чтобы там ничего не осталось. Точнее… чтобы там не было ничего.
