Таннер сидел, откинувшись в кресле, и провожал меня темным, мрачным взглядом.
— Проверьте коробку, господин ди Элрой. Нужно быть уверенным, что из вашего кабинета не вынесено важных документов. — Уйти, не сказав гадости, я себе не могла позволить. — Или попросить о досмотре стража на дверях?
Он сморщился.
— И верните романы! Все до единого, — вдруг вспомнила я о растерзанной на части коллекции. — Отправьте по почте вместе с выпиской из конторской книги.
Таннер перехватил меня практически у двери и так круто развернул, что из рук выпала коробка.
От удара раскололся флакон с благовонием. На картонном дне растеклось масляное пятно, а в воздухе повеяло тяжелым ароматом «Королевской ночи», пахнущей как ночь в бочке с цветочной эссенцией.
— Тереза, просто объясни. Почему? Тебе не хватало денег? — вымолвил он, пытливо заглядывая мне в лицо. — Я хочу тебя простить…
— Нет уж, господин ди Элрой, — окончательно разозлилась я. — Ни в коем случае меня не прощайте, потому что прощать — не за что!
Выходя в пустую приемную, я аккуратно прикрыла за собой дверь.
Когда я появилась на пороге родительского трактира, то обеденный перерыв у местных клерков практически закончился и большая часть столов пустовала. Летиция вытирала чистой салфеткой пинтовые кружки для пива. При виде меня, прибывшей во внеурочный час при полном конторском параде, она нахмурилась и бросила выразительный взгляд в угол, который мы с сестрами за глаза называли «позорным». По глубокому убеждению мачехи, семье следовало столоваться дома, но если уж кто-то рискнул прийти за кормежкой, то обязан не маячить перед глазами и не напоминать довольным сытым видом, что трактир понес убытки.
Я уселась на лавку, придвинулась к стене, действительно желая превратиться в невидимку. Замешательство не прошло, но боль уже появилась, а еще — ужасная обида на несправедливые обвинения.
На стол передо мной встала тарелка с овощами, высокая глиняная бутыль сладкого красного вина и два широких стакана, совершенно не подходящих к благородному напитку.
Правда, наше вино благородным считал только пастор из местного храма, но у него любой алкогольный напиток был благороден, если не звался пивом.
— Что это? — удивилась я матушкиной щедрости.
— Обезболивание сердца.
— У меня на лбу написано?"
"— Я слишком долго работаю трактирщицей. Бросили или отправили в отставку?
Она уселась напротив и винтом ловко вытащила из горлышка узкую, красноватую от вина пробку. Налила половину стакана.
