– Дейдре, что с вами? Вам больше не надо бояться Зверя! Теперь мы можем быть вместе!
Дейдре смотрела на него так, словно видела впервые.
– Мистер Баскин, вы что, ничего из вчерашнего дня не помните?
Баскин с простодушной улыбкой потрогал синяки на лице.
– Он поколотил меня, любимая. Но в следующий раз я не позволю ему так со мной поступать, клянусь!
– Она имеет в виду, что вы на нее набросились, кретин! – сердито проворчала Софи.
Баскин в недоумении заморгал.
– Набросился? Да нет же! Это было чудесно! Наш первый поцелуй и…
– Чудесно? – Софи подняла руку Дейдре и задрала рукав.
– Вы это чудом называете, эдакая вы дрянь!
Баскин отшатнулся при виде черных синяков как раз там, где он сжимал ее, где его руки касались ее, когда он целовал ее…
– Нет! – выкрикнул он, и в этом крике слились боль и мольба. Баскин взлетел на две ступени. Он должен был ее увидеть, заставить понять…
– Я бы никогда, никогда не причинил вам боль! Я люблю вас, Дейдре! Вы мой ангел, мой спаситель, вы мой свет во тьме…
– Вы насильник, – припечатала его Софи.
– Не смейте сюда приходить, не то я позову сюда представителей закона!
Баскин видел одну лишь Дейдре.
– Ди…
– Не смейте так меня называть! – Тон ее голоса не оставлял надежды. – Баскин, вы все превратно поняли. – Дейдре судорожно сглотнула. – Все совсем не так, как вам представляется. Я не ваша любовь. Я не ваш свет. Я – леди Брукхейвен и таковой останусь, пока мой муж ходит по этой земле. Я не хочу, чтобы вы возвращались, вы меня понимаете? – Дейдре смотрела на него в упор, и во взгляде ее не было ни тепла, ни даже намека на кокетство.
– Не приходите ко мне. Никогда!
Сердце его съежилось, оставив в груди зияющую пустоту. Он смотрел на нее с мольбой, но Дейдре не желала смилостивиться над ним. Сраженный горем, с разбитым сердцем, Баскин поплелся вниз, туда, где стоял успевший подняться после нокдауна дворецкий. Когда Баскин проходил мимо, слуга злорадно ухмыльнулся.
Баскин вышел на улицу, и ясный солнечный день показался ему самой черной, самой беспросветной ночью.
За спиной его громко захлопнулась дверь.
Синяки. Презрение. За что? Как могло такое случиться с ним? Что он такого сделал? Глаза его жгло, и Баскин потер их и поморщился от боли, потому что задел больную скулу.
Синяки. Баскин сморгнул слезу. Все из-за этого варвара Брукхейвена. И ее синяки…
Баскин уцепился за эту мысль, как за последнюю надежду, как утопающий за соломинку. Вцепился в нее так крепко, что поверил: так оно и было.
