Боялась, чтобы не потерял сознание, все-таки удар, который он пропустил, был достаточно сильный.
Демьян вышел из ванной, и я с облегчением выдохнула — сильных повреждений видно не было, по крайней мере без помощи хирурга точно можно обойтись.
Но то, что происходило дальше, оказалось самой настоящей пыткой.
Для того, чтобы обработать Каренину раны, мне пришлось войти в его личное пространство. Мы еще ни разу не были так близко, и я совсем потеряла контроль над собственным телом. Иначе как объяснить, что я не только дала себя поцеловать, а и позволила то, чего не должна была позволять.
Щеки горят от одной мысли, что Демьян лизал мои соски, а его пальцы кажется до сих пор у меня между ногами. Внутри. От этого и сладко, и унизительно одновременно.
Сладко от того, что я мечтала об этом каждую ночь перед сном. Унизительно потому, что это происходило вот так, по животному. С одной лишь целью — удовлетворение похоти.
Я спрашивала у Артура, что за девушки окружают плотным кольцом ступеньки октагона. Он снисходительно объяснил:
— Для спуска пара.
После боя адреналин зашкаливает, организм шпарит на высоких оборотах. Парням нужно сбросить напряжение, а эти всегда под рукой.
Вот и я оказалась сейчас «под рукой». Если бы Каренин хоть что-то сказал — что я ему нравлюсь, что он потерял голову. Пусть бы соврал.
Но он на меня и не смотрел. Все его действия были механическими, отработанными. Это ощущалось даже в поцелуях. Демьян ясно давал понять — если бы на моем месте была другая, он вел бы себя точно так же.
Поэтому я его оттолкнула.
— В чем дело, Ангелина? — хрипит Демьян. — Все ж блядь нормально было.
А у меня слезы чуть не брызжут из глаз.
Конечно, нормально. Для него все абсолютно нормально, а меня впервые ТАК целует парень. И трогает ТАМ…
— Я так не могу, Демьян, — мотаю головой, мой голос звучит сипло и глухо.
— Как так? — его глаза кажутся совсем безумными.
— Вот так. Как собаки, — облизываю пересохшие губы и замечаю, как в потемневших до черноты глазах вспыхивает опасный огонь.
Он меня вообще понимает? Но упорно продолжаю говорить: — Я твоя прислуга, я на тебя работаю. У нас в контракте прописано, что ты ко мне не прикасаешься.
— Нахуй контракт, — теперь он мотает головой. — Хочешь, я его порву? Или заплачу тебе неустойку? Сколько, говори.
У меня от возмущения пропадает голос.
— Ты… Ты… Какой же ты говнюк, Каренин! — выдавливаю через силу, размахиваюсь, чтобы залепить пощечину, но он перехватывает мою руку за запястье.
— Ладно, я погнал.
