– А я-то подумал, что вы уже знаете все.
Элайза и глазом не моргнула.
– А Мари-Элен известно, что на вас… скажем, напали… в Лондоне и что вы находитесь в Суссексе для восстановления здоровья?
– Нет, конечно, – пренебрежительно бросил он.
– Почему?
– Моя ответственность перед Мари-Элен состоит из двух частей: защищать ее от такой вот грязной реальности и убедиться в том, что у нее есть все для того, чтобы удачно выйти замуж, сыграть роскошную свадьбу и никогда ни в чем не нуждаться.
Что-то мечтательное и милое промелькнуло на лице миссис Фонтейн – всплеск чувства, которое он не мог распознать, но сейчас все женщины раздражали принца.
– А разве революция не была той самой грязной реальностью? – поинтересовалась Элайза.
На мгновение Ла Вей оцепенел.
– Именно, – через мгновение бросил он.
Задумавшись, Элайза снова молча взялась за перо и постучала его пушистым кончиком по губам.
Белое перо на красных губах – это завораживало.
– Разве Мари-Элен не потеряла отца и брата? Или, возможно, друзей и других родственников?
Филипп, прищурившись, посмотрел на нее.
А затем долго-долго вздохнул и закрыл лицо руками.
– Именно поэтому, – устало произнес он, – я не хочу, чтобы она знала, что произошло со мной. Она и без того много пережила. И учитывая ее опыт, другие вещи… когда я не мог их предотвратить, защитить ее от них…
Они молча переглянулись.
«Что вам пришлось пережить, миссис Фонтейн, чтобы понимать подобные вещи?» – так и хотелось ему спросить у Элайзы.
– В то время как вы резвились на зеленых лугах все последнее десятилетие, – добавила она.
– Это моя ответственность, миссис Фонтейн, – на этот раз медленно, как будто она была слабоумным ребенком, сказал принц. – И то, что я делал для того, чтобы поддержать родных, вас не касается.
– А вам не приходило в голову, что Мари-Элен может беспокоиться за вас? Что у нее может быть тревожный тон, потому что она по вам скучает? Что, возможно, она сильнее, чем вам кажется?
– Ха! – Ла Вей пожал плечом. – Сестра – совсем молоденькая девушка.
Она очень избалована и должна такой оставаться.
Но он стал уже меньше сердиться.
Филипп ни одной живой душе об этом не рассказывал, и сейчас что-то в одной только артикуляции принесло ему облегчение, словно еще один тяжкий груз был снят с его груди, отчего ему стало легче дышать.
– Сколько ей лет? – настаивала Элайза.
– Восемнадцать.
– Взрослая женщина.
– Взрослая женщина, которая уже должна была выйти замуж, но с приданым, соответствующим ее фамилии.
