Любовь-война

– Желаю, чтобы ты тоже узнала, каково это, когда тебя бьют по самому больному.

- Ты ведь обещал, Шульц! Ты клялся! – реву я, задыхаясь от всхлипов, и из последних сил пытаюсь оттолкнуться от чертова ящика.

- Я клялся, что никому не расскажу, - холодно отзывается он. – И я сдержал слово. А вот об использовании твоего секрета против тебя речи не было.

Чьи-то холодные руки обхватывают мои лодыжки, и меня против воли укладывают в гроб. Оказавшись на спине, выхватываю взглядом синее небо, подернутое дымкой полупрозрачных облаков, и кусочек солнца, который прячется за густыми кронами деревьев.

Неожиданно ловлю себя на мысли, что я прощаюсь. Прощаюсь с этим миром, потому что все происходящее для меня взаправду.

Я реально ощущаю себя так, словно меня хоронят.

Мое нутро пронзает такое сильное чувство тревоги, что я перестаю концентрироваться на происходящем вокруг. Собственное сердцебиение сокрушительной волной затапливает сознание – в нем не остается ни одной мало-мальски рациональный мысли.

Я будто мореходец, ждущий девятого вала. Будто баран, узревший блеск ножа в руках забойщика. Стою на краю бездны в шаге от гибели и разлетаюсь на тысячи осколков.

- Держи ее крепче! – сквозь пелену испуга доносится до меня голоса мучителей. – Чтоб не рыпалась!

Но я уже и не рыпаюсь. Поняла, что бесполезно. Мое состояние близко к обмороку, я балансирую где-то между подсознанием и реальностью и вот-вот сорвусь в никуда.

Когда серо-бурая деревянная доска, играющая роль крышки моего гроба, перекрывает собой вид синего неба, я понимаю, что это конец.

Я начинаю задыхаться, мне катастрофически не хватает воздуха. Он вроде бы еще здесь, но сделать вдох никак не выходит – легкие словно отекли и перестали функционировать.

На крики уже нет сил - из горла вылетают лишь сдавленные хрипы. Сердце рвется на части, пот вперемешку со слезами струится по вискам. Я предпринимаю слабую попытку оттолкнуть неумолимо надвигающуюся на меня доску, но у меня ничего не выходит. Там сверху на нее давят несколько сильных рук.

Слегка повернув голову, наблюдаю за полоской света, которая с каждой секундой становится все уже. Эта полоска – индикатор моей жизни, исчезнет она, исчезну и я. Ведь оказавшись в абсолютно замкнутом пространстве, я умру. Кажется, уже умираю.

Когда от края крышки до края ящика остается каких-то несколько сантиметров, мою беззвучную истерику прерывает возглас Шульца:

- Все, хватит! Остановитесь!

Доска надо мной замирает.