Любовь-война

– Может, они меня ненавидят и решили свинью подложить? Сами изрезали эту юбку, а на меня свалили!

Специально неправильно называю предмет одежды, чтобы моя непричастность к произошедшему казалась более правдоподобной. Типа я знать не знаю подробностей.

Вожатая в замешательстве оглядывается на Нарьялову, которая, судя по ее раздувающимся ноздрям, вот-вот вцепится мне в волосы. Эх, как бы я хотела, чтоб она решилась. Вот тогда бы я задала ей настоящую трепку под видом самообороны.

Но Арина – трусиха до мозга костей.

Ввязаться в драку для нее – смерти подобно. Поэтому она лишь пуще заливается слезами и вновь пытается убедить Ольгу в том, что платье испортила я.

Я, в свою очередь, напоминаю вожатой о презумпции невиновности и всем своим видом изображаю оскорбленную невинность, мол, как вы вообще могли про меня такое подумать? И, надо сказать, мое железобетонное спокойствие на фоне бурной истерики Нарьяловой выглядит крайне выигрышно.

Вскоре Ольга понимает, что никаких фактов против меня у нее нет, и, пообещав Арине, что обязательно займется поиском виноватого, удаляется.

Разумеется, это ее обещание – лишь попытка успокоить зареванную Нарьялову, поэтому я облегченно выдыхаю.

Смерив своих соседок уничижительным взглядом, разворачиваюсь в сторону домиков и чуть не впечатываюсь в Шульца, которой стоит прямо передо мной, засунув руки в карманы. Друг выглядит как никогда суровым, а его зеленые глаза скользят по мне, подобно сканерам.

Он наклоняется к моей щеке, близко-близко, и тихим шепотом, который слышен только мне, произносит:

-  Ты палишься, Крис.

Когда врешь, всегда касаешься мочки уха, - его дыхание обжигает кожу. – Касалась и в этот раз.

Ну, конечно, он знает, что платье Арины изрезала я. Мы с ним через столькое прошли вместе, так что мою ложь он давно научился считывать по мимике и жестам. Однако раз уж я затеяла эту игру, то должна довести ее до конца.

- Не понимаю, о чем ты, - тряхнув волосами, отзываюсь я и делаю шаг назад, так как слишком маленькое расстояние между нами вызывает во мне чересчур сильное волнение.

Шульц ничего не отвечает, лишь криво усмехается и привычным движением взлохмачивает на голове волосы. Затем он переводит взор на Нарьялову и голосом, преисполненным нежности, которой я никогда раньше за ним не замечала, изрекает:

- Ну, что ты, Арин, не плачь. Я тебе шоколадку в буфете купил, будешь?

С этими словами парень обнимает ее за плечи, а из заднего кармана шортов достает батончик Милки Вей.