Любовь всесильна

— Конечно, они приносили свои обеты там, где, по их мнению, жили соответствующие боги, — заметил он.

— И в этом не было ничего хорошего, — откликнулся Луиджи. — Природа едина, она всегда была и всегда будет.

— Кажется, наш гид — доморощенный философ, — тихо констатировал Чейз, повернувшись к Глории, а она взглянула на него и улыбнулась.

— Ты, наверное, прав, — пробормотала она. Луиджи тем временем привел их на Площадь Бань.

— Взгляните: горячие и холодные ванны, центральное отопление, дренаж — все, что мы имеем сегодня в современном городе.

— Тогда, как и сейчас, — продолжил рассказ Луиджи, — леди шла в модный магазин, а мужчина посещал цирюльника и ждал, когда выйдет дама, чтобы уплатить по счету. Никаких перемен!

Чейз и Луиджи понимающе переглянулись, а Глория презрительно поморщилась, задетая мужской солидарностью.

Затем они с восторгом рассматривали фрески на Вилле Тайн, а выйдя наружу, остановились и увидели поверх железных барьеров нечто вроде склада, где было собрано множество бытовых предметов — кувшины, кружки, а также части тела — руки, торсы, — как бы изваянных из бледно-серого камня.

Под стеклянным колпаком лежало тело женщины, очевидно беременной, навечно застывшее в камне. Глория вздрогнула и, высвободив руку, быстро отошла. Она глядела на высокие стены, витые колонны, улицы и дома глазами, полными слез.

Неожиданно сильная мужская рука легла ей на плечо.

— Как ты себя чувствуешь, Глория? Что, жара допекла? — тихо спросил Чейз.

Она посмотрела на него и страшно удивилась, увидев участие в его глазах.

— Да… нет. Не знаю, — смущенно ответила она.

— Вспомнила себя, да? Беременная женщина?

Боже! Неужели это Чейз? С каких это пор он стал таким чувствительным?

— Да. Я потеряла ребенка, но эта женщина потеряла все, и меня это неожиданно поразило. Даже несмотря на всех этих людей, — она обвела рукой толпу туристов, — здесь незримо присутствует какая-то аура печали и смерти…

Она невольно тряхнула головой, отгоняя грустные мысли.

— Я ведь ничем не мог помочь, когда ты потеряла ребенка, правда, Глория?

Его слова прервали нить ее размышлений, и она ничего не ответила. Он развернул ее лицом к себе и подняв рукой подбородок, прямо посмотрел ей в глаза.

— Я очень сожалею, Глория. Я покинул тебя в беде, когда ты больше всего во мне нуждалась.