Любовница Его Величества (СИ)

Тебе это понятно?

Кати грустно усмехнулась, вскрикнула от боли в истерзанных губах и тихо ответила:

— Мне понятно… Я была баронессой ассер Вилленской, я должна была стать герцогиней Ларише, а вы лишили меня чести, превратив в игрушку для прелюбодеяний. И кто я теперь? Любовница Его Величества, презираемая и порицаемая всеми! Я в вашей власти и понимаю это, но видят боги, я предпочла бы мучительную смерть!

Дариан ласково поправил ее волосы, нежно поцеловал в лоб и холодно произнес:

— Покончишь с собой — я обвиню в измене весь твой род!

Она знала об этом… Король властен повелевать и наказывать… Король — это власть…

— Катарина, — Дариан снова целовал ее, на этот раз бережно и нежно, — я дам тебе все что пожелаешь, я буду рядом и никогда не оставлю тебя.

— Зачем ты снова хотела сбежать в монастырь, Кати? — Дариан лег рядом, лаская ее грудь, с ожиданием смотрел в огромные карие глаза.

— Теперь в вашем дворце юная королева… Разве пристало супругу проводить ночи с другой женщиной, мой король? — тихо спросила девушка.

— Катарина, — Дариан рассмеялся и нежно поцеловал ее, — в моем сердце только ты, Кати, в нем нет места для королевы.

— Но вы должны дать королеве наследника, это ваш долг!

— Знаю, — устало ответил король, — и как-нибудь разберусь с этим. Но, любовь моя, неужели вы полагали, что приняв сан, сумели бы избежать мирской жизни?

Катарина нахмурилась, села, обняв руками колени, угрюмо посмотрела на короля.

— А разве вы стали бы… прелюбодействовать с невестой Огитара?

Смех заполнил королевскую спальню.

— Катарина, ты невероятная! — он обнял девушку, начал ласково целовать обнаженные плечи. — Да будь ты даже епископом, свои ночи ты проводила бы в моей постели! Ни люди, ни боги не разлучат нас, Кати! Никто! И никогда! И знаешь, моя Кати, с каждым днем я люблю тебя все сильнее! Словно не могу насытить этот голод, имя которому «Катарина»!

И он снова уложил ее на простыни, покрывая тело любимой страстными поцелуями…

Вот уже два года, как Катарина ненавидела рассвет! Дариан, неизменно вставал на рассвете, и даже если изредка он не прикасался к ней ночью, то утром никогда не отказывал себе в удовольствии, а затем поднимался и шел фехтовать.