Я пару раз просыпался, мысленно кляня их, но потом привык и проспал до самого утра.
— Громов, просыпайся! Тебя хочет видеть ректор! — объявил суровый мужской голос, чей обладатель громко постучал в дверь.
— У него бессонница? Почему в такую рань? Даже подъема еще не было.
— Громов, не забывай, что ты кадет, а не сын Императора! Не дерзи, а выполняй команду.
Все мое существо страстно возжелало поставить на место зарвавшегося смертного, но логика прошептала, что лучше смириться. Я так и сделал. Молча встал с заскрипевшей койки и оделся.
— Удачи, Громов, — промычал Румянцев, сонно хлопая глазами.
Измучившийся вчера Толстой не проснулся. А вот Стрижов тоже пожелал мне удачи, да еще с такой искренностью, словно его действительно заботила моя судьба. Хм, так она его и вправду заботит. Кажется, он считает, что тень моей крутости падает и на него, неплохо защищая от чьих-то нападок.
Я благодарно кивнул парням и вышел в коридор. Там меня встретил мужчина в кителе.
— Пойдем, — нетерпеливо выдохнул он и двинулся по этажу.
Мне не оставалось ничего другого, как пойти за ним, позевывая и почесываясь.
Мужчина вышел из общежития и через двор повел меня к главному корпусу.
По пути мы миновали небольшую площадь с тремя крошечными храмами. Один был посвящен главному местному божеству — громовержцу Перуну. Второй храм отдали Велесу, отвечающему за магию. А третий принадлежал богу войны Святовиту. И вот как раз с крыши последнего за мной зорко следил Рарог.
Я приветливо кивнул ему, а этот пес бескультурный никак со мной не поздоровался.
Он словно боялся, что стоит ему хотя бы кивнуть, на миг потеряв мою тушку из поля зрения, как тут же появится Маммона и превратит меня в кровавую кашу. Признаться, я сам слегка опасался этого, посему всегда был настороже.
— Ректору не ври, а говори только правду, — вдруг разлепил губы мой проводник, нырнув в главный корпус.
— Вы же помните, что я дворянин, а называя меня лжецом, нарываетесь на дуэль?
Мужчина бросил на меня злой взгляд и открыл рот.
Однако потом захлопнул его и молча пошел по богато обставленным коридорам, резко контрастирующим с нищетой нашего общежития.
Я будто из Тартара попал во дворец Аполлона. Тот тоже любил произведения искусства, а здесь их оказалось хоть одним местом кушай: и статуи, и картины, и мебель. Даже дверь кабинета ректора была украшена затейливой резьбой.
Проводник постучался и получил разрешение войти, но сам входить не стал, а многозначительно посмотрел на меня.
