– Четыре года назад? – уточнил Шагин, задумавшись, и, не дожидаясь ответа, кивнул: – Я помню тот случай. Он громкий, резонансный был. Виновника посадили, и на очень приличный срок.
– Мне всё равно, – призналась равнодушно Аглая. – Я не присутствовала на суде и вообще не интересовалась судьбой этого человека. И родных попросила вычеркнуть из мыслей, не обсуждать, не думать и не вспоминать об этом преступнике, как будто его нет. Слишком большая эмоциональная и душевная нагрузка в тот момент и так упала на семью, чтобы тратиться ещё и на ненависть, злобу, желание справедливости.
Родные со мной согласились, не до урода этого было совсем: бабушка умирала, а в отношении моих перспектив врачи бессильно разводили руками. Так что для нас весь тот судебный процесс прошёл мимо, совершенно не интересно и не актуально для нашей семьи.
– Но вы всё же поднялись и ходите, – порадовался этому факту Шагин.
– Хожу и практически здорова, – улыбнулась немного печально в ответ Аглая. – Просто так получилось, что в один удивительный момент я вдруг чётко осознала, что моя жизнь и моё здоровье зависят только от меня самой.
И как всегда, мне помогла осмыслить эту простую истину моя бабушка. Это был последний, драгоценный дар от неё, – сверкнув предательски подкатившими слезами, сказала Глаша.
…Пробыв больше месяца в очередном реабилитационном центре и пройдя по новой все этапы очередного обследования, Аглая предстала перед консилиумом докторов. Тяжко повздыхав, они сообщили, что позитивных подвижек и улучшения её состояния не видят – и это очень, очень не гуд, потому как… бла-бла-бла… Короче, ходить в ближайшее время Аглая не будет.
И под «ближайшим временем», судя по кислым лицам врачей, они имели в виду лет эдак пятьдесят, наверное.
Впадать в очередное уныние, тоску и отчаяние от столь жёсткого приговора у Аглаи не имелось никакой возможности, потому что бабушка Полина была совсем плоха. Как сказал лечащий врач бабули, ей оставалось совсем недолго – считаные дни, недели, даже не месяц.
Практически целыми днями Аглая сидела на своей коляске рядом с кроватью бабули и держала ту за руку. Полина Степановна находилась в полном разуме, не бредила и всё прекрасно понимала, до последней секунды оставаясь такой же мудрой, рассудительной и спокойной, как всегда. Когда бабушка приходила в себя, выныривая из бессознательного тревожного сна или болезненного забытья от слабости, они разговаривали.
