Одинокий борец за справедливость.
Ничего, будем действовать по-умному, подумал он. Недаром мне платили большие баксы за мои мозги.
– Будь хорошим мальчиком и сворачивай, куда тебе показали, – вслух произнес он. – Помаши ему ручкой, выставь большие пальцы, сделай вид, что ты в полном восторге. Продолжай ехать к югу и возвращайся на шоссе при первой возможности. Господь любит неудачников. – Он наклонился к Фредди, достаточно близко, чтобы увидеть белеющий пух в его правом ухе, и прошептал, как пылкий любовник: – Но если подведешь нас, паренек, я сам влеплю тебе пулю в затылок.
– И коснувшись того места, где мягкая шея соединяется с твердым черепом, уточнил: – Прямо сюда.
Неподвижное, деревянно-индейское лицо Фредди не дрогнуло.
– Да, босс.
Курц, кивнув, схватил почти бесчувственного Перлмуттера за плечи и тряс, пока веки не дрогнули.
– Оставь меня в покое. Спать хочется.
Курц приставил дуло пистолета к спине бывшего адъютанта.
– Не выйдет. Проснись и улыбнись, дружище. Небольшой брифинг.
Перли застонал, но все же сел прямее и едва открыл рот, как оттуда вылетел зуб и упал на куртку.
По мнению Курца, зуб был совершенно здоровым. «Смотри, ма, ни одной дырочки».
Перли подтвердил, что Оуэн и его новый приятель пока еще в Дерри. Прекрасно. Мням-мням. Ровно через четверть часа Фредди вырулил на шоссе по занесенному снегом пандусу. Поворот двадцать восемь, всего в одном перекрестке от цели, но и до него еще миля, не меньше.
– Они снова в пути, – неожиданно объявил Перлмуттер, еле ворочая языком.
– Черт бы все это побрал! – взорвался Курц вне себя от ярости, болезненной, бессильной ярости на Оуэна Андерхилла, ставшего для него символом провала всей несчастной, изначально обреченной операции.
Перли опять застонал: глухой, полный отчаяния звук. Живот снова стал расти. Он стискивал его, потея и извиваясь. Обычно невыразительное лицо, сейчас искаженное болью, стало почти прекрасным.
Он вновь разразился вонючими газами, и этот ужас длился вечность. Курц почему-то вспомнил о той ерунде, которую они мастерили в летнем лагере из консервных банок и навощенной бечевки.
Стоило тронуть одну, как раздавался оглушительный звон. Они называли их трещотками."
"Запах, наполнивший «хамви», был смрадом рака, растущего во внутренностях Перли и сначала питавшегося отходами его организма, а потом и самой плотью. Зато Фредди явно выздоравливал, а Курц вообще не заразился проклятым грибком (может, у него иммунитет, в любом случае он успел снять маску и куда-то забросить).
