Ловушка. Форс-мажор

 – Доживешь до наших седин, вот тогда и посмотрим на твою западалку… Ну что? Давайте-ка, мужики, выпьем за то, чтобы количество погружений всегда равнялось количеству всплытий.

– Принимается. Поехали…

И они посидели. А потом посидели еще. А потом еще. А потом прошло навскидку где-то годика полтора. И вдруг…

Рядовой кабинет в далеко не рядовом Управлении «Р». На окнах жалюзи в серой копоти, которые однажды полузакрыли и с тех пор, похоже, больше не пытались шевелить.

Из мебели наиболее выделяется стол времен конца восьмидесятых, ящики в котором открываются мучительно и нервно.

Рядом с ним – выкрашенный в эротически розовый железный ящик, над которым скособоченно красуется бог весть чей портрет, выжженный на доске под лаком.

Во всю площадь стола развалены бумаги, лишь издали кажущиеся секретными. Бумажки, бумаженции и бумажищи – все это эхо ушедшей империи. Впрочем, не все так ущербно. Вот, к примеру, за наваленными тайнами торчит офисный и вполне новый стул, долларов эдак за сорок.

А перед столом – глубокое кресло производства неведомого молодому поколению ГДР. Кресло еще вполне моложавое, хотя и с нюансами.

Из иной обстановки, если не считать растянувшегося вдоль стены дряхлого дивана, на который не жалко плюхнуться с размаху, пожалуй что и все. Остальное, скорее, элементы декора. Например, лист, приколотый иголкой к торцу столешницы, с призывом: «Чем больше грехов, тем слаще покаяние».

Или выведенный маркером на внутренней стороне двери иной, нежели внешняя, шершавости вопрос: «Напрасно лыбишься: анекдот, рассказанный мною, не смешной». Что же касается стен, то на них за последние десять лет было пришпилено много чего: графики дежурств кого-то, телетайпы с «ТРЕБУЮ!!!», пачки фотороботов, похожих на всех, кого не запомнил в этой жизни. Очень наблюдательный усмотрел бы в них даты прошлого столетия. Но так ли это важно? Сорвешь – и придется играть в дартс новеньким. А что это в конечном счете изменит?

Володя Исаков сидел на том самом «модном» стуле и удивленно вчитывался в документ, полученный от секретчика Любы, фамилию которой в Управлении не помнили с момента ее заступления на должность. К документу скрепкой прижимались еще какие-то сведения: «сдал – принял – фигурант – не представилось возможным». Но эти иные, к тому же скатывающиеся в рулончик листочки Володю раздражали.