Ловушка. Форс-мажор

О существовании «сокровищницы» она узнала лишь через пару месяцев совместного проживания с Ладониным, когда нечаянно столкнула ее с заваленной ворохом галстуков полочки в гардеробе. Реакция Игоря, который до той поры не то что не кричал, а даже не повышал на нее голоса, на сей малозначительный факт оказалась совершенно непредсказуемой. Разразилась настоящая буря, причем, по мнению Полины, буря в стакане воды.

На этот раз она заставила себя улыбнуться и покорно нашла нужные запонки. Приладив их к манжетам, Ладонин поинтересовался:

Полина вернулась к зеркалу и снова одернула юбку.

– Может, надеть что-то другое?

– А, по-моему, тебе очень идет. Ты же сама выбирала.

Игорь в полном обмундировании стоял в дверях спальни. Он повернул к себе Полину, убрал ей за ухо локон, а потом тихонечко подул в глаза. Полина зажмурилась, ожидая поцелуя, однако Ладонин всего лишь наклонился и прошептал:

– Солнце мое, я все понимаю. Дело не в костюме, а просто ты ищешь причину не идти. Но и ты пойми – там будут мои партнеры по бизнесу и разные нужные люди.

Они придут поздравить меня с днем рождения. Придут с женами. Большинство из них лично мне так же неприятны, как и тебе. Но общение с ними – тоже часть моей работы. Назвался щебнем – полезай в кузов.

Полина открыла глаза и отвернулась. Игорь, как всегда, был прав: перспектива провести пять-шесть часов с женами «партнеров по бизнесу» ей совсем не улыбалась. Она не умела говорить о последних веяниях в моде, о том, как трудно в наше время найти хорошую домработницу и в чем прелесть новой книжки Оксаны Робски.

В свою очередь, и они вряд ли стали бы внимать рассказам Полины. К примеру, о трудностях жизни «грузчиков». Это по первости она ненадолго купилась на открытые белозубые улыбки и участие в ее судьбе («…у меня есть отличная портниха, я дам вам ее телефон», «не ешьте этот сыр, от него полнеешь…»), но любые попытки наладить отношения вне ресторанных сборищ наталкивались на равнодушное «давайте созвонимся позже». За свою этот пул ее долгое время не принимал – присматривался. А потом и ей самой надоело заискивать перед напыщенной, чопорной и не самой приятной публикой. С этого момента Ольховской все сложнее удавалось сохранить на лице веселую, беззаботную улыбку. Причем в минуты подобного вынужденного «гримасничанья» ей все чаще казалось, что бесценные минуты ее жизни утекают сквозь пальцы.

Меж тем Ладонин продолжал увещевать, и Полине стало стыдно: все-таки это был его праздник, а она вела себя как «большой нехочуха».