Лозоходец

Петька с Васей, так и ходившие на заготовки дров, натащили побольше сучьев и веток.

Скоро печь гудела, в ней потрескивали мелкие дровишки, жадно поглощаемые огнём. Бока очага раскраснелись, пользуясь моментом, зеки по очереди просушивали свои вещи. Штаны и тулупы наши постоянно были сырыми, а за то короткое время, что отводилось на сон, просушить их было невозможно. А иной раз столь холодно становилось в бараке, что и вовсе спали одетыми.

Сегодня же у нас настоящий праздник. Даже тусклая лампочка под потолком, изгаженная мухами, казалось, горела немного ярче.

Народ оживился, полились неспешные разговоры.

Пашка завесил наш закуток одеялами, закрепив их на верхнем ярусе нар, пытаясь сохранить тепло от вездесущих сквозняков. Получилась маленькая комната, где мы и разместились в ожидании ужина. Григорий достал из-под кровати припрятанную жестяную банку от консервов. Её наполнили водой и поставили на печку, следя, чтобы не заметили надзиратели, не то отберут тут же или проткнут.

Гриша с заговорщицким видом достал откуда-то из своего тайничка пригоршню сушёных листьев брусники.

Вася принёс закипевшую воду, и Григорий начал колдовать над ней, готовя травяной взвар. По нашему закутку разнёсся нежный аромат. Запах от брусничных листьев едва слышный, чуть сладковатый, домашний, напоминает чем-то ягодный морс. Проходившие мимо, тянули носами в нашу сторону, завистливо поглядывая на курящийся над банкой парок.

– Берёг к празднику, – подмигнул нам Григорий, указывая на листочки, плавающие в кипятке, – вот и пригодились.

– Дядь Гриш, какой же праздник сегодня? – удивился Паша.

– Пахом, – сосед называл мальчишку только полным именем, – тут дело такое, когда отдохнуть выпадет время и настроение хорошее, тогда у нас и праздник, – усмехнулся он в густую бороду и вытащил из кармана маленький кусочек сахара слежалого и больше похожего на камешек, – на-ка, угостись.

– Спасибо, – глаза Пашки загорелись, он схватил кусочек обеими руками, осторожно облизнул и зажмурился от удовольствия.

Глядя на него, вспомнились мне дети двадцать первого века, взращённые на гамбургерах и коле, которым ничего не стоило бросить кусок булки или пиццы на землю, под ноги. Или выкинуть пачку не понравившихся сухариков в помойку. Здесь же, до того, как я согласился на участие в боях, Пашка в день мог съесть только двести грамм чёрного, иногда плохо пропечённого хлеба. И смотрел на него, как на самый вкусный из тортов. Жевал по крошке, растягивая эту скудную радость.