Лозоходец

Тукай приближался к сидящим, глаза его лихорадочно блестели, взор метался по сторонам, будто отыскивая кого-то. Шёл он шаткой походкой, закутавшись в драный чапан, хотя на улице было тепло. Старики прекратили перепалку, глядя на мужчину. Воцарилась тишина.

– Здравствуйте, почтенные, – сказал Тукай, приближаясь к сидевшим, – не видали, вода не пошла? Не топит?

– Нет, сынок, – ответила сухонькая старушка, – шёл бы ты домой, спокойно всё на деревне."

"– Не-е-ет, – глаза Тукая забегали и взор помутнел, – тут он, нутром чую.

– Полно тебе, полно, – махнул один из стариков, – ступай к себе. Нет никакого Бугая, далече тот.

Подбородок мужчины затрясся, по ветру развевалась жиденькая козлиная бородка, он весь съёжился, поминутно оглядываясь по сторонам:

– Тут он тут. Колдун! Он колдун! В воде скрывается, в колодце. Я знаю, знаю, знаю…, – голос его срывался на еле слышное бормотание.

Старики с жалостью наблюдали за умалишённым.

– Ночью приходит, – продолжал Тукай, – моих детей отобрать хочет.

– Ты же сам на того мужика кинулся, что с Веденеевки к тебе приезжал. И не Егор это вовсе был.

– Он! Он!!! – Тукай подскочил, лихорадочно размахивая руками. – Скрывается за чужими личинами. А сам… подбирается ко мне. Всё-ё-ё отнять хочет. Всё! Колдун! Он колдун! По его слову река поднялась тогда. Метров на пять! И меня с моста смело!

– Конь твой оступился, – не сдавался Улугбек, пытаясь обнаружить искры разума в затухающем рассудке, – все так говорят.

– Он там был! – истерично завопил Тукай, – колдовал, а глаза чёрные, как у шайтана. Он шайтан и есть!

Сухонькая старушка покачала головой и дёрнула деда за рукав.

– Ступай к себе, Тукаюшка, отдохни, чаю попей. Жена ждёт, поди извелась вся, – говорила она ласково, точно утешая болезного, – ступай, Тукаюшка, иди.

Мужчина подозрительно оглядел стариков, вцепился себе в волосы:

– И вас околдовал! Никто его не видит! Только я! Только я! – и он истерично расхохотался, шагая дальше по дороге и заглядывая за заборы и деревья, – шайтан! Не видит никто!

Постепенно голос его стих, старики молчали, глядя ему вслед.

– Вот ведь напасть приключилась, – сухонькая бабулька покачала головой, – и что ему тогда ночью померещилось?

– Да, знамо, что, – встрял девяностолетний старик, – за мальчишками он погнался, не иначе.