Лучше подавать холодным

Палец швырнула в Коску, выругалась и бросилась вместе со своим напарником наутек.

Старый наемник смотрел им вслед, не убирая меча.

– Это талинец, – сказал Балагуру. – Раздевайте!

Балагур покорно подошел к мертвецу, нагнулся, начал расстегивать доспехи. Снял спинную пластину кирасы. Положил ее в мешок.

– Живей, мой друг, пока эти помойные крысы не вернулись.

Балагур и сам не собирался мешкать, но у него тряслись руки. Почему – он не понимал. Никогда раньше не тряслись. Он стянул с солдата ножные латы, грудную пластину, свалил и их в мешок.

Четвертые доспехи. Три плюс один. Добыть еще три, и на каждого будет по одному. Потом они, возможно, сумеют убить Ганмарка, и, кончено, он вернется в Талин, снова будет сидеть у Саджама за карточной игрой, считать монеты… Каким же счастливым казалось сейчас то время!.. Он нагнулся и выдернул из шеи мертвеца арбалетную стрелу.

До него донеслось чуть слышное:

Почудилось?.. Тут он увидел, что глаза у солдата открыты. Губы шевельнулись.

– Чем? – шепнул Балагур.

Расстегнул крючки и пуговицы стеганой нижней рубахи, со всей возможной бережностью стянул ее с солдата, стараясь не задеть рукавами кровоточащие обрубки пальцев. Затолкал в мешок, после чего осторожно перекатил его снова лицом вниз, как тот лежал изначально.

– Готово? – Коска указал на выгоревшую изнутри башню, опасно накренившуюся набок. – Может, туда?

– А почему бы и не туда?

Балагур не мог сдвинуться с места. Теперь у него тряслись колени.

– Понимаю, но нам нужно держаться вместе.

Старый наемник повернулся было к башне, но Балагур схватил его за руку. Изо рта потоком хлынули бессвязные слова:

– Я счет забыл! И не могу… не могу думать. На какой цифре мы сейчас остановились? На какой?.. я сошел с ума?

– Вы? Нет, друг мой, – Коска улыбнулся и хлопнул Балагура по плечу. – Вы совершенно нормальны. А это… все это… – Он сорвал с себя шляпу и взмахнул ею, указывая на творившееся вокруг: – Это – безумие!

Милосердие и трусость

Трясучка стоял у окна, открыв одну створку, и смотрел на горящий Виссерин.

Огненный ореол очерчивал с одного боку контуры его темной фигуры. Плясали оранжевые отсветы на упрямой, щетинистой челюсти, могучем плече, мускулистой руке, изгибе бедра, впадинке на голой ягодице. Оконная рама казалась рамой живого портрета.

Будь здесь Бенна, он, разумеется, сказал бы, что в последнее время она многовато рискует. Ну… может, сначала спросил бы, кто этот голый верзила-северянин, и лишь потом заговорил о риске.