Лучше подавать холодным

 – Я скоро стану королем Стирии, и среди тех, кто коронует меня, должна быть великая герцогиня! Я буду королем, ясно вам? Сложности закона пусть волнуют других!

– Но, ваша светлость, это могут счесть неуместным…

Терпение, которым прославился Рогонт, за последние несколько недель сильно поубавилось.

– Насколько уместным будет, если я, скажем, вас повешу? Здесь. Немедленно. Вместе с остальными упрямыми ублюдками этого города. Поговорите о законах между собой, болтаясь на виселице.

Угроза привела к затянувшемуся неловкому молчанию.

Нарушила его Монца, остро сознавая, сколько глаз сейчас неотрывно смотрят на них.

– Нам требуется всего лишь маленькая уступка, не так ли? У меня такое чувство, что повешение может быть неправильно понято. Давайте попросту доведем дело до конца. После чего сможем прилечь где-нибудь в темной комнате…

Груло осторожно откашлялся.

– Столько слов, чтобы вернуться к тому, с чего начали! – рявкнул Рогонт. – Дайте мне уже этот чертов венец!

Скавьер подала ему тонкий золотой обруч.

Монца медленно повернулась лицом к толпе.

– Народ Стирии! – проревел Рогонт у нее за спиной. – Я даю тебе великую герцогиню Монцкарро Талинскую!

Венец коснулся ее головы, она ощутила слабое давление ободка.

И вот так, запросто, оказалась на головокружительных высотах власти.

С тихим шорохом все опустились на колени. На площади воцарилась тишина, такая, что Монца вдруг услышала возню и хлопанье крыльев чаек на фронтоне. Услышала, как шлепнулся помет неподалеку, усеяв древний камень помоста белыми, черными и серыми брызгами.

– Чего они ждут? – спросила она у Рогонта, стараясь не шевелить губами.

Монцу охватил несказанный ужас. На площади даже на беглый взгляд собралось тысяч пять человек, не меньше. Но у нее было такое чувство, что бегство с помоста как первый поступок главы государства может быть неправильно понято. Поэтому она медленно двинулась вперед, обычной твердой походкой, отчаянно пытаясь собрать разбежавшиеся мысли, найти слова, которых не было, за отпущенный краткий миг.

 Вышла из длинной тени Скарпиуса на солнце, увидела перед собою море лиц, море устремленных на нее глаз, исполненных надежды. Шушуканье, еще слышавшееся тут и там, стихло, сменившись почти сверхъестественной тишиной. И Монца открыла рот, по-прежнему не зная, какие слова он исторгнет.

– Я никогда… – прозвучал жалкий дискант. Она вынуждена была прокашляться и сплюнула через плечо, не успев сообразить, что уж этого точно делать не следовало.