ЛВ 3 (СИ)

Ну лес и лес, когда-то был Заповедным, теперь уж давно никому не нужный, так что не заподозрили. А я вот зато научилась глазами птичьими видеть тогда, все следила за поисками, боялась, что догадаются, что найдут, и тогда не сумею я спасти Кевина…

Не нашли…

И не спасла…

Спустя два месяца похоронила я Кевина. Спустя полгода перестал приходить на то место, откуда исчезли, Тиромир. В последний раз пьяный явился. И так пьяный, да еще и с бутылкой едва початой в руках. Проклинал меня словами последними, потом выл, просил вернуться, просил простить, просил о том, чтобы жива была, и тут же клялся убить, как найдет.

А я смотрела на него издали и больше не чувствовала. Ничего не чувствовала. Пусто было. И весны не осталось. Только боль. За те два месяца, что Кевина спасала, да не спасла, осталась лишь боль утраты. Страшная боль.

После смерти Кевина, одно уберегло меня от мыслей самоубийственных — водяной местный жутким охальником оказался. Когда к Заводи подошла, обреченно в темные глубины вглядываясь, да уже подбирая валун, с коим тонуть буду, Водя из воды вылез, и обрадовался мне знатно.

Ой, как обрадовался. На берег присел, и давай расписывать мне, девице скромной, что и как делать-то со мной будет, опосля того, как утону я, и окажусь в полной его власти. От того остался Водя в тот раз с синяком да валуном, а я, красная аки маков цвет, назад в избенку свою обветшалую вернулась. А потом я нашла лешего и тот тоже жить не хотел. И меня не хотел видеть совсем. Ничего не хотел он, смысл в существовании своем потерявший. И тогда я предложила ему к местной Заводи сходить, да о том, что все мысли самоубийственные водяной лечит на раз. И леший, что по-началу слушать то вообще ничего не хотел, выслушал меня внимательно. Затем встал, изо пня в здоровенного хранителя леса превращаясь, и пошел к водяному, разбираться по-мужски. Так у Води второй синяк появился. А у меня дом и друзья-соратники — родные, верные, одним делом сплоченные, болью в прошлом не обделенные. На боль и горе судьба наша не поскупилась совсем.

А еще у меня осталось зеркальце. Маленькое, круглое, серебряное. Зеркальце, в которое я лишь один раз заглянула, а больше никогда не загляну. Никогда. Как и в глаза моего охранябушки. Никогда… Никогда больше.

Аспид заворочался, во сне руку протянул, меня отыскать пытаясь, я свою навстречу протянула, он едва прикосновение ощутив, сжал, и вновь в сон погрузился.