Тогда кому?
То, что рассказать об этом можно только женщине, Дина знала — нет, не знала даже, чувствовала — точно, остро. А женщин в ее окружении — раз-два и обчелся. Была бы жива мама… ах, если бы была жива мама… Сейчас было все совсем иначе.
И решение пришло — мгновенное, чётко, ясно. Как летнее небо. Конечно, набежали облака. То бишь, сомнения, но их Дина смела. Больше некому рассказать, а значит — ей. И к черту все доводы разума. Сейчас Лола — она. И точка.
***
— Лола, к тебе дама с визитом.
— На хер.
— Рискни, — хохотнул Гаврилов.
А он уже успел забыть. Ну, то есть, о Дине не забывал, конечно, ни на секунду не забывал, наверное. Но не в образе Лолы же. А тут — здрастье вам, пожалуйста.
***
— Скучала по мне?
— Ужасно!
Ложь дается так тяжело и больно, что хоть вой. В первый миг ему хочется тряхнуть Дину, хорошенько тряхнуть за плечи и крикнуть: «Эй, это же я, неужели ты не видишь?!». Но удается сдержаться.
— Я тоже по тебе ужасно скучала.
И в отличие от его слов — слов, сказанных в образе Лолы — слова Дины звучат как-то странно серьезно и по-настоящему.
Левка медленно опускается на диван, хлопает рядом с собой.
— Садись-ка, милка-голубка. И рассказывай.
— Что?
— Все.
Откуда эти слова родились в нем — не представлял.
— Знаешь… — она садится рядом. Пауза. Приносят чай, его Дина разливает по чашкам. И видно, видно так, словно он смотрит на девушку в микроскоп под огромным увеличением, — как она собирается — с мыслями, с духом, черт его знает с чем еще. — Знаешь, я и правда хочу рассказать тебе всё.
В тот момент Лев, конечно, не знал, что за этими словами открывается дверь в его персональный ад.
***
Весь многокилометровый путь от клуба до дома он покрыл пешком. Даже не представлял — как ему это удалось. Но идти было необходимо. Он чувствовал в этом такую острую, такую настоятельную потребность, что сопротивляться ей не мог. А еще Левку гнало вперед совершенно новое чувство.
Ненависть. На грани с желанием убить.
Если бы сейчас рядом с ним каким-то образом оказался Разин — убил бы, не задумываясь.
При том, что Лев никогда не был ни драчуном, ни задирой, и повышенной агрессивности отродясь за собой не замечал. Тут было иное. Захлестывающее все нутро желание вцепиться в горло. Зубами. И выгрызть. Загрызть насмерть.
Алая волна ненависти немного спала, когда он дошел до места обычной встречи с «ночными бабочками».
— Угостишь коньяком, сладенький?
Сигареты в кармане нашлись, и он отдал в чьи-то пальцы пачку.
