Лжец

Чувствую холодок на рёбрах — это Итан убрал руку. Кресло внезапно приходит в движение, подвозя нас на шаг ближе к холсту. В голове не укладывается даже сейчас.…

Чувствую лёгкое давление на спину, это Итан наклонился вперёд, дотягиваясь до палитры и кисти.

Принимаю и оглядываюсь.

— Все нормально. Не волнуйся.

— Ты совсем ничего не чувствуешь?

Он долго медлит с ответом. И когда мы уже сделали несколько осторожных штрихов, до меня долетает уверенное:

— Не время признаваться тебе в том, что я чувствую.

Как можно на ЭТО не реагировать?! На секунду закусываю губу.

— Я о твоём здоровье сейчас. Это важнее. Итан, скажи мне, — настаиваю, — насколько все плохо?

— Голова ясная. Выше пояса все работает, — двусмысленность не осталась незамеченной, но Итан мягко поясняет: — Я имею в виду руки и спину.

Мы вновь пишем вместе, в моих пальцах кисть, в его ладони — моя.

Осторожные линии, внимательные мазки, плавные переходы цвета… вырисовывается гора.

Этот мужчина всегда на что-то намекает. На что теперь?

— Ущелье с водопадом?

— Не люблю воду на картинах.

— Вы с Айвазовским явно не подружились бы.

— Должно быть, ты права, — тихонько ухмыляется в ответ.

— Что тогда? — не отстаю.

— Рассвет. Солнечные лучи блестят в траве и отражаются от листьев деревьев.

— Хочешь сама попробовать?

Он объясняет и показывает пальцем, где как работать кистью и как правильно смешивать цвета, чтобы добиться нужного перехода в оттенках зелёного. Помогает немного, если я долго раздумываю. Я наслаждаюсь каждым мгновением.

— Сегодня все не успеем. Заманю тебя к себе ещё, тогда и закончим, — усмехается, согревая теплом счастливой мальчишеской улыбки, а у меня душа падает в пятки. Мне и правда пора уезжать.

Сижу у него на коленях вполоборота, жутко неудобно, но сейчас это не имеет значения. Страшно просто закончить эту встречу и разойтись, что будет потом? Я не знаю…

— Приеду, — срывается с губ, я не успеваю обдумать ответ.

— До конца недели у меня по утрам… — запинается, морщась.

Очевидно, он проходит курс реабилитации, но эта тема его очень ранит, и Итан старательно переводит разговор в новое русло. Я решаю скопившиеся вопросы задать потом. Зачем сейчас обострять? Ему и так тяжело.

— Мне пора, — с искренним сожалением кошусь на мужчину. Так грустно на душе. Аж руки опускаются. — Ой! — сбиваюсь с мысли. — А это… курага?

Киваю на малозаметную белую чашечку на подоконнике. Внутри высушенные абрикосы.