Мафия и власть

Но не заставляй меня повторять его дважды. Кто тебе заказал Варяга?

Радченко что-то невнятно и совсем шепотом забубнил. Чижевский некоторое время слушал, делая пометки в блокноте, затем повернулся к Варягу:

— Заботин Герасим Савельевич… Так я и знал, что без «конторы» тут не обошлось. Колян ведь был поначалу «конторским» кадром, его покойник Громовский завербовал. Кто бы иначе знал, что есть в городе Таежном такой способный и перспективный человек, как Николай Радченко? Громовский откинул копыта, но крючок- то остался.

— Понятно, в чем дело, — хмуро сказал Варяг. — Я целую шайку этих бывших кэгэбистов попер из «Госснабвооружения». А Заботин наверняка действует не один — это на него было бы не похоже. Я предполагал, что, потеряв теплые места, эти «хлопцы» соберутся вместе и постараются мне насовать палок в колеса, используя свои связи. Но таких радикальных решений я от них не ожидал. Отморозки из города Таежного штурмуют мою дачу чуть ли не с применением артиллерии… С ума сойти можно.

Вот как меняются времена!

— А какие времена, такие и методы, — пожал плечами Чижевский.

— В направлении Заботина резких движений пока не делать, — распорядился Варяг. — Взять его под наблюдение и выяснить, кто входит в его компанию и каковы их дальнейшие намерения. Что касается остатков бригады нашего друга, — Варяг кивнул в сторону Коляна, — то Москву от них следует очистить, и немедленно. Если будут сопротивляться, то я бы хотел, чтобы и в Сибири о них больше не было слышно.

Лишней крови я не жажду. Мне нужно только одно — прекращение беспредела.

— Будем работать, Владислав Геннадьевич, — сказал Чижевский и, кивнув на Коляна, спросил;

— А с этим что делать? Может, в расход?

— Нет. Пока подержим здесь, — произнес Варяг. — Колян нам пригодится в виде живца…

ГЛАВА 2"

"Он открыл глаза и уставился в потолок, смутно белевший в темноте. Короткое забытье не освежило его, после дозы страшного «лекарства» он ощущал слабость, его подташнивало и периодически бросало в пот.

Ломота во всем теле заставляли Коляна с ужасом вспоминать жуткую резиновую дубинку, которой его так обстоятельно по несколько раз в день обрабатывали. К физическому недомоганию добавлялась моральная подавленность: Николай прекрасно помнил, как много он выболтал накануне на допросе, не в силах противостоять воздействию подавляющего волю препарата. Он презирал себя за это, хотя и понимал свое бессилие.