Трудно было сказать, что стало главным: незримая помощь Женечки, настойчивые попытки Матильды нащупать слабину и установить психическую связь с чужой хозяйкой или все-таки врожденный авантюризм Варвары Спиридоновны и ее страстная тоска по революционному прошлому. Тикающая коробка из-под эйнемовских конфет, ожидание градоначальника на перроне с револьвером в сумочке — подлец не приехал, и Варвара Спиридоновна легкой походкой покинула вокзал, сжимая во вспотевшем кулаке букетик увядающих фиалок, — конспиративные квартиры и множество отправленных и полученных шифровок, в составлении которых она считала себя мастерицей, — все это было в прежней жизни товарища второжительницы, и по всему этому она невыразимо скучала, дрессируя свой отряд имени Девятого Термидора в захолустных Химках.
От воспоминаний о годах, когда она, юная и убежденная в собственной правоте, чаяла царства будущего на земле, чтобы мрак развеялся и ни одна оплавленная харя не укрылась от света новейших прожекторов, Варвара Спиридоновна даже раскраснелась.
Усомнившегося было в благоразумности этой затеи Андрюшу товарищ второжительница сперва пообещала выпороть, а потом, смягчившись, объяснила, что пишет она не Начальству, а исключительно своему давнему другу господину Канегисеру, который Андрюшу еще в кошке видел, и никаких инструкций не нарушает, а господин Канегисер, как человек, глубоко преданный делу духовидения, никому их не выдаст и в худшем случае шифровку оставит без внимания. Обрадовавшись, что порка отменяется, Андрюша утих и пошел дежурить в торговом зале, куда как раз заглянула стайка студенток.
"
"Матильда подсказывала какие-то подробности, большую часть которых Славик не понимал, Варвара Спиридоновна кивала и записывала, а потом, сменив перо в ручке и обмакнув ее в «непроливайку», начала составлять письмо набело. «Глубокоуважаемый товарищ Канегисер! — выводила она размашистым почерком. — Спешу уведомить вас, что здоровье мое по-прежнему. Сны не беспокоят, благодарствую за прошлую вашу рекомендацию касаемо ландышевых капель, хоть лауданум и был мне более по нутру, однако нынче не достать во всех окрестных осколках.
Монады также в добром здравии, только беспокоит меня Шмидт: больно чувствителен. Читал недавно „Красное и черное“ и, представьте, плакал, особливо над судьбой мадемуазель де ла Моль. Нет ли и для монад каких-нибудь капель? Из смешного: кокетствую на старости лет, купила себе шляпку с розовой лентой. В духе берлинских эдаких мод времен нашей молодости.
