Она коротким отточенным движением выплеснула в рот стопку коньяку, запила ее чаем из тонкой фарфоровой чашки, откусила кусочек лимонной дольки и прищурилась:
— Ты вообще кто, как нынче говорят, по жизни, братец?
Этот вопрос всегда ставил Славика в тупик — все ответы, которые приходили в голову, были неполными и немного уничижительными, словно предполагающими сочувственные кивки: «Ну ничего, какие твои годы, времена сейчас нелегкие, никогда не поздно…»
— Б-блогер, — выдавил он наконец и тут же спохватился: — Только вы не думайте, я не жулик какой-то и курсы не продаю…
— Да чем бы дите не тешилось.
А что ты духовидец, тебе известно?
Славик так и застыл с набитым ртом, а потом молча покачал головой, всем видом подчеркивая стопроцентную уверенность в собственной доброкачественной бездарности. Варвара Спиридоновна, должно быть, при всем уважении ошиблась или приняла его за кого-то другого.
— Часто ты видел, как она светится? А еще что видел? Видел, видел, не отпирайся.
И Славик, холодея, вспомнил, как ворочалось во влажной глубине Лесиной глотки что-то темное и тягучее, как горели по-кошачьи ее глаза.
Тогда он думал, что ему померещилось с перепугу, просто горло Леси потемнело от ангины и свет каким-то особенным образом отразился от радужки…
— А оно так и начинается, понемножку, будто тень упала или почудилось, — закивала Варвара Спиридоновна. — У меня вообще, братец, с бабы прохожей началось. Пришла под окна баба милостыню просить. Стоит, ребеночка на руках качает и смотрит. Я высунулась копеечку бросить и вижу вдруг: лицо у ней потекло, как восковое.
А глаза так и полыхают, не светятся, а прямо огнем горят, будто у ней мартеновская печь в голове. Я решила — блазнится, закрестилась, тут она и поняла, что я вижу. Кулек с ребенком наземь бросила, развернулась и шмыг во дворы. Соседки смотреть кинулись, думали, зашибло ребеночка, раз не шевелится и голоса не подает. А там в пеленках чурочка березовая, и на чурочке глазки углем нарисованы. Много что я забыла, братец, материно лицо давно из памяти изгладилось.
А вот тот день, ту харю помню намертво.
***"
"Если Хозяина подобные повторяющиеся видения повергли в отчаяние и в итоге обратили в бегство, то Варвару Спиридоновну они ожесточили. Сейчас она, как и все прочие второжители, помнила свое прошлое урывками, и оно представлялось ей чередой фотографических вспышек, когда на секунду различаешь всё в мельчайших подробностях — и вновь тонешь в полной голосов и волнения темноте.
